Written on the bones

      Добро пожаловать в собственную жизнь!       Все хотят знать, каково это – каждую секунду умирать?       Он в заложниках собственной пустоты, там, на глубине души, не растут больше цветы. Ему хочется кричать, но в горле застревает хрип. Всё катится к чертям, и эту колесницу невозможно остановить, адских существ нельзя обуздать. Гончие бегут вперёд, ведь линиям жизни не суждено войти в поворот. Сигарета за сигаретой, томные вздохи и вот – настаёт мёртвый разворот. Он ищет спасение, но найдёт ли? Петля на шее – не выход, а очередной дурацкий поворот.       Тео идёт по тропинке из шипов. Руки обагрились кровью, а на запястьях звенят цепи. Пробираясь через дремучий лес, псих не видит истины, которая скрыта за красотой того злополучного сентября. Ветки царапают кожу, выпуская священную кровь, а запах дыма и гари пробирает сломанные кости. Он не понимает, что происходит. Земля укрыта пеплом и туманом. Выйдя на поляну, Тео видит развалины дома – большого особняка. Он замечает статуи в саду, что плачут кровью, а на земле лежит ребёнок и тоже плачет, зовёт его на помощь.       Псих бежит к нему, но чьи-то руки хватают его и заставляют смотреть: над мышкой возвышается человек, в одной руке горящий факел, в другой – книга с молитвами. Неизвестный шепчет что-то, но Тео не слышит. Сердце бешено стучит о рёбра, пытаясь сбежать. И вот огонь поглощает ребёнка. Тот заживо горит, а в темноте сверкают зелёные глаза. Это месть за тот зловещий сентябрь!       «Нет!» — кричит парень отчаянно. — «За что?! Она была невинна! Казнил бы меня!»       Но человек в темноте не услышит, а слуги не передадут. Мир жесток – это стоит понять. Псих не сможет её тело в земле откопать – она мертва, а ему уготовано было только мечтать о ней. Издалека слышится голос, напуганный, дрожащий писк сына.       «Ксавьер?» — спрашивает он, но ответа нет. — «Ксавьер!» — кричит Нотт что есть мочи.       Он вздрагивает, садится на кровати, тяжело дыша. «Это всего лишь кошмар» — твердит он сам себе. — «Просто плохой сон». Потерев глаза, сделав глубокий вдох, Тео переводит взгляд в сторону открытой двери, где стоит сын в пижаме и прижимает к груди плюшевого скелета. Мальчик напуган, из глаз льётся хрусталь, он дрожит. «Он всё это слышал...» — мысленно заключает Теодор, сглатывая ком.       — Папа, с тобой всё хорошо? — всхлипывает мальчик, пряча заплаканное лицо за игрушкой. Нет, Тео не в порядке. Он вздрагивает. Этот интенсивный импульс знаком, но в то же время совершенно забыт. Холод смешивается с горячим по́том, проникая глубже в поры. — Можно с тобой лечь?       Теодор кивает, затем приподнимает одеяло. Мальчику не требуется много времени, чтоб забраться в постель и попытаться устроиться поудобнее рядом с отцом.       Закрыв глаза, Псих погружается в очередную комнату, где тускло мерцает свет, а стены проедает тьма. Перед ним сидит старший брат, безупречный во всем: в осанке, контроле эмоций. Мираксес наклоняет голову, с презрением рассматривая его, но вместо слов осуждения говорит:       «Вернись к огню. Без него ты никто. Только пламя дарует исцеление».       Тео ничего не может ответить: тело не слушается, голос пропал.       «Вспомни, кто ты есть», — добавляет Дьявол, прежде чем раствориться.       Он не может вернуться – не знает дороги. Есть ли она?       Ксавье мирно сопит, вжимаясь в изгиб шеи отца. Тео наслаждается тихим дыханием сына, запахом черничного мороженого, который исходит от тёмных кудрявых волос мальчика. В такие моменты он ощущает себя в безопасности, словно находится за миллиарды световых лет от любой опасности. Вдали от ядерной зимы, которая настойчиво наступает на пяты.

* * *

      Теодор несколько минут стоит перед дверью в комнату жены, мысленно настраиваясь на не самый приятный разговор.       Они давно должны были обсудить каждую отравляющую деталь. Сказать своей Реян о наличии бастарда то же самое, что растоптать вконец её репутацию. Он понимает: она не заслужила ничего из нюансов их брака, но былого не вернуть. Глупо надеяться, что в конкретный момент всё бы изменилось. Да, между ними существует договорённость, которая работала первое время. Человеческую природу сложно изменить. Теодор испытывает желание обладать Реян, играться с ней, но у него никогда не возникала любовь. Наставник часто повторял: «Любовь убивает». Глупость столетия! Почему в своём доме он не может войти в одну чёртову комнату и поставить перед фактом женщину, которую не воспринимал никак иначе, чем обыкновенной игрушкой? Ах, точно: у него проснулась совесть.       Теодор глубоко вдыхает и делает то, ради чего пришёл сюда. Реян должна сказать спасибо, что он не огласил радостную новость при гостях. Вот такое унижение она бы не пережила. Наверное.       Реян сидит на кровати с ноутбуком на маленьком столике для завтраков. Растрёпанные волосы, собранные в небрежный пучок. Она и правда красива по утрам, только его такая красота не привлекает. Его мало что привлекает в последнее время. Жена поднимает сонный взгляд на незваного гостя, потирая глаза от остатка беспокойного сна.       — Чем обязана такому визиту? — интересуется женщина, лениво окинув некогда любимого человека взглядом. Она не желает его видеть с самого утра, не хочет ощущать на коже презрительный взгляд изумрудных глаз, который опаляет равнодушием.       — Нужно поговорить, — коротко сообщает Теодор и делает пару шагов к жене.       Реян лишь недовольно кривится. Ей подлинно известно о своей печальной участи, поэтому ущемлять себя запретами на выражение своих эмоций нет никакого смысла.       — Как тебе известно, у меня есть любовницы.       Удар ниже пояса по её женскому достоинству. Реян терпела его измены много лет, закрывала глаза, оправдывала, продолжала любить и надеяться на лучшее. Терпение кончилось, но слова продолжают ранить в самое сердце. Глубоко. Ни один нож или кинжал не способен оставить столь глубокие ранения, как одно предложение.       Она нервно сглатывает, потом отводит взгляд в сторону. Уставившись на комод, рассматривая на нём привезённые из Лондона книги, Реян пытается представить себя в уютной маленькой квартирке, куда сбегала из особняка: там пахнет сладкой выпечкой из диффузоров, преобладают пастельные светлые тона, но главное то, что там нет ни одного человека, который бы сказал ей, где её истинное место. Внутри однокомнатной квартирки она не леди, не мать, не жена опального лорда. Там, среди книжных полок и тёплого света, Реян остаётся собой.       — Но ты не знаешь, что у меня есть дочь, — он произносит это неуверенно, словно боится признаться ещё кому-то в наличии запретного плода, которым был награждён от самого бога.       Мордор трясёт головой. Новость ласково гладит по щеке кувалдой, вырывая из бархатистых воспоминаний о тихом месте. Сердце колет тонкой маленькой иглой, пропитанной ядом боли. Она переводит взгляд на мужа, прикусывает внутреннюю сторону щеки до крови. Завтра там будет ноющая рана – такая же, как у неё внутри. Одним ранением больше.       Реян вздрагивает. Одно дело спать с кем попало, другое – иметь на стороне бастарда. Она несколько раз моргает, пытаясь осознать услышанное, но в ушах стоит белый шум, а сердце неистово колотится в груди. Воздух стремительно выкачивают из комнаты, будто издеваются над ней ещё больше. Шести лет брака же недостаточно.       — Нет, — качает головой женщина, хватаясь за горло. Спина краснеет, комната перед глазами кружится в вихре. — Нет, ты не мог пасть так низко.       Она бубнит каждое слово, не стараясь сделать речь внятной. Опустошение приходит со слабостью, из-за чего хочется лечь на подушку и зарыдать. Тело только не слушается. Реян смотрит на мужа стеклянным взглядом, словно они находятся в фарфоровой комнате, а он бросил в потолок булыжник.       — Моя дочь скоро будет здесь. Я посчитал нужным сказать тебе заранее.       — Ты решил поиграть в мужчину? — смеётся Реян, точно зная: его задело каждое слово. — Решил, что, предупредив меня о наличии выродка, сделаешь лучше?       Её трясет, голос срывается на хаотично связанные между собой звуки. Она жадно хватает ртом воздух, будто бы это поможет пережить новоиспечённую информацию. Реян осматривается по сторонам, ищет глазами дверь в ванную – свет кто-то потушил, не дав фонарика.       Тео поднимает глаза, словно пытаясь понять, куда пропала его жена и почему вместо неё перед ним сидит тварь, которую хочется убить.       — Я и забыл, что именно из-за тебя я не чувствую себя мужчиной, — огрызается он. Ничего больше не остаётся – лшь пепел поражения, чей горький вкус проедает внутренности. Таков удел падшей демонической души, что утратила пламя. — Продолжай бросать камни, пока можешь! Концом этой истории станут мозолистые руки, — выдавив из себя насмешку, Теодор рывком открывает дверь.       — Пошёл вон, — всхлипывает она, всё ещё не веря своим ушам.       — Ты, наверное, забыла, где находишься?! — скалится Нотт и бросает предупредительный взгляд на жену.       — О, дорогой! — с иронией в голосе восклицает Реян. — Ты и твоя семейка никогда не забываете напомнить мне, где моё место и что я ничерта не стою!       Тео не отвечает – только сжимает руки в кулаки, сдерживая злость. Она пытается его зацепить, но он не даст ей подобной возможности. Не позволит почувствовать вкус победы, приправленной его эмоциями.       — Я родила тебе сына, — выдавливает сквозь рыдания она. — Я старалась стать тебе прекрасной женой. Выполняла обязанности. Прощала твои измены. Пыталась спасти эту семью. А ты породил ублюдка. Серьёзно думаешь, что Мираксес позволит ей дышать? — Реян поднимается с кровати, пошатываясь, подходит к мужу.       Теодор выпрямляется, сжимая сильнее кулаки. Повторяет про себя: «Держи себя в руках!». Он сжимает челюсть, смотря в голубые глаза жены, которые в этот момент заливаются солёными реками.       — Надеюсь, та шлюха, что родила тебе это, увидит смерть этого бас... — она не успевает закончить: по комнате волнами расходится удар пощечины, отчего Реян, потеряв равновесие, падает на пол. Сердце пропускает удар, а щека горит, словно кожа трескается от огня и той ненависти, с которой Теодор наградил её новой отметиной, только уже видимой.       Она поднимает шокированный взгляд на мужчину, которому подарила лучшие годы жизни, во имя которого прыгнула в агонию и отдала всю себя. Каждая клеточка тела принадлежит ему. Но этого дара оказалось мало. В его глазах танцуют языки пламени, чистая ненависть и презрение, которые пропитывают воздух и превращают кислород в огонь, сжигающий лёгкие. Остаётся смотреть вслед уходящей фигуре, которая несколько минут назад называлась «мужем».       Стоит двери захлопнуться с оглушительным грохотом, как Реян позволяет себе зарыдать во весь голос. Её более не волнуют последствия эмоций. Она просто держится за щёку.

* * *

      Вбежав в свою комнату, он пытается прийти в себя. Впервые за всю историю тюремного заключения длиной в шесть лет его рука поднялась на эту женщину. Теодор смотрит на себя в зеркало и не узнаёт стоящего там человека: красного от злости, нервно дышащего. Перед ним находится не Теодор Реджинальд Нотт, не серийный убийца Донна, не бывший лорд династии. На него смотрят совершенно чужие изумрудные глаза. Глаза его отца. Взгляд, который он запомнил на всю жизнь.       Тео помнит их первую брачную ночь, день их бракосочетания. Реян была красивой, в чёрном приталенном платье с фиолетовым кружевом. Её глаза светились от счастья, тогда как его потухли безвозвратно. Они никогда не были родными друг другу, и тот секс, что их связывал, всегда был односторонним эмоциональным всплеском. С ней он не ощущал того лёгкого дурмана, растекающегося по телу волной фантазии, не чувствовал самой потребности чувствовать. Это был обыкновенный секс, где играли ключевые слова «начать и кончить».       Теодор закрывает лицо руками, пытаясь не всматриваться в себя. Стоит подойти к бездне, как она начинает петь, подобно сирене, вынуждая прыгнуть. Злость испаряется из тела, передавая нервные окончания усталости, что охватывает в сладкие объятия. Головокружительная истина: Тео позволил себе ударить Реян.       Он не замечает сына, подкравшегося за спину, не слышит его писклявого дрожащего: «Папа, почему мамочка плачет?» Ксавье не стоило видеть ужасов, происходящих между родителями, и он не должен был стать свидетелем синяка под глазом матери. Теодор рвано вздыхает, затем садится перед сыном на колени. Его мальчик не должен знать, кто ударил мамочку.       — Парень, ты спрашивал у мамы, почему она плачет? — хриплым голосом уточняет Псих, проводя руками по плечам сына.       — Да, — кивает Ксавье. — Она сказала, что она упала и ударилась. Ей больно.       Можно выдохнуть: эта стерва не стала рассказывать сыну, насколько у него ужасный отец. Нотт чуть виновато поджимает губы, прочищает горло. Ему нужно скрыть от мальчика как можно больше подробностей. Так будет лучше для всех. Особенно для него.       — Ты переживаешь? — поправляя кудряшки сына, спрашивает Тео и смотрит прямо в глаза. Ксавье кивает, уткнувшись носом в изгиб шеи отца. — Не волнуйся, всё будет хорошо. Я осмотрю маму. Тебе нечего переживать.       — Я слышал, как вы ругались, — хныкнув, сообщает мальчик.       Сердце Психа падает.       — Парень, такое бывает. Взрослые порой не могут найти общий язык, и это нормально.       — Ты не любишь маму? — подняв глаза на отца, с опаской спрашивает Ксавье.       «Я никогда её не любил...» — мысленно признаётся Теодор, всматриваясь в перепуганного мальчика, который напоминает его в том же возрасте. — «Но я безумно люблю тебя и твою сестру».       — У нас с мамой сложный период, — начинает Тео издалека. — Я люблю её, но по-своему. Ксавье, понимаешь, — произносит Тео, опуская взгляд вниз и подбирая слова, — любовь бывает разной. Иногда она слишком сильная, и ты каждую минуту думаешь о человеке, которого любишь, а иногда... ты любишь человека, как самого настоящего друга. Мы с твоей мамой любим друг друга, но это дружеская любовь.       Мальчик хмурится, шмыгает носом. Он ещё слишком мал, чтобы понять, о чём конкретно говорит отец.       — Так вы любите друг друга как друзья? — переспрашивает он, ещё больше хмурясь.       Тео кивает, понимая, насколько неумело объяснил значение любви. Придёт время, он объяснит Ксавье лучше, что такое любовь и какой порой ценой её нужно отстаивать. Но произойдёт это не через год, не через пять.       С первого этажа доносятся знакомые голоса, вызывающие рвотные позывы. Нотт спускается по лестнице и встречается с золотистыми глазами. Над левым красуется шрам. Приезд сестры не означает ничего хорошего. Тео смотрит на неё минуты две, прежде чем позволить себе вежливые объятия, которые, глядя с Марса, смело можно назвать натянутыми и неискренними с его стороны. Проведя краткий экскурс по происходящему в доме, Нотт приглашает ещё одних незваных гостей в свободную гостевую комнату. Он не задерживается: бросает хмурый взгляд на племяшку и удаляется. Кажется, Псих хочет сбежать на другой конец земного шара, а не к себе в библиотеку.       Ложась на один из двух диванов, стоящих напротив друг друга, Тео про себя молится Иисусу, чтобы за ним не увязался Забини со своими глупыми расспросами о жизни. Стоит ему поверить в чудо, как в гостиной появляется Цербер.       — Дафна вне себя от ярости, — буднично доводит до сведения Блейз, после чего занимает свободный диван. Тео приподнимается на локтях, вскидывая бровь, смотрит на зятя. — Она давно хотела с тобой встретиться, а когда это произошло, ты повёл себя, как мудак.       Забини не изменяет своим традициям в выборе одежды: та же кожаная куртка, берцы, чёрная водолазка и джинсы. Типичный комплект ручного непривитого Цербера. Единственное, что действительно изменилось, так это взгляд. Он наполнился жизнью, стал ярче.       Теодору не хочется комментировать услышанное, как и принимать ко вниманию новую информацию. Заставленная книжными полками комната вмиг превращается из безопасного места в камеру пыток, где не используют орудия, но берут измором. Нотт меняет позу, пристально всматриваясь в старого друга, улыбка на лице которого вызывает жгучее желание перепутать окно с дверью.       — Какого хуя вы приехали? Вам итальянское солнышко надоело? — огрызается Псих и складывает руки на груди.       Блейз негромко хихикает. Нет, злая сука Эстер внесла коррективы в их счастливое пребывание дома. Сколько же непрямых упрёков Забини вынес из тридцати минут пребывания с ней. Эта чёртова графиня вывела его трижды на эмоции, но перепуганные глаза Дафны остановили от необдуманных действий.       — Можно и так сказать, — пожимает плечами Забини. — Тео, что с тобой?       — Давай без расспросов, — холодно отрезает Нотт и перемещает взгляд на стопку новых книг по анатомии. Прозрачная плёнка блестит в лучах утреннего солнца, переливаясь золотистыми бликами. Он заказал их две недели назад, но руки разложить книги по местам не доходили. Вечно вылезает какая-нибудь неотложная хрень. — Забини, мне повторить свой вопрос? — настойчиво напоминает Псих.       — Ладно, — вновь жмёт плечами Блейз от безысходности. — Что здесь делают детектив и Телони? Это я могу спросить?       — Реддл с пистолетом у виска вежливо попросил присмотреть за детективом. Он нужен уёбку, — коротко объясняет Нотт, поглядывая на шкафчик с виски. Идеально расставленные стаканы приводят в ужас, от которого скручивает живот. Хочется подойти и расставить их хаотично, но неведомая сила не даёт свободу действий.       — Гермиона не поведала мужу о своём прошлом?       Тео угрожающе зыркает на Забини, без слов крича об осторожности. Блейз лишь виновато улыбается.       — Нет. Она, кстати, беременна, поэтому не порть куколке жизнь.       На лице Цербера возникает странная эмоция, словно он никогда не переставал любить Гермиону и она всё ещё занимает львиную долю его сердца. Теодор щурится в попытке прочитать слова между строк, но каждый раз цитата обрывается, не имея логического завершения.

* * *

      Драко смотрит на мирно спящую жену и держит её за руку. Ночь прошла ужасно. Одно дело спать в мотелях и переезжать с места на место, и совсем другое дело ночевать в доме убийцы твоих родителей. Детектив размышляет о возможности узнать больше о Донне: имени и точного возраста недостаточно.       Он помнит их ритуал мизинцев, те секреты, которые Теодор рассказывал, ту жуткую параллель между ними. Оба виноваты в смертях бывших возлюбленных, но каждый по-своему отличился. Драко представлял свою жизнь иначе: в ней никогда не планировалась семья, но представлялось раскрытие дел, погони за убийцами, насильниками и прочим отребьем. Впрочем, у жизни абсолютно иные планы.       Гермиона ворочалась всю ночь, мучалась от кошмаров и шептала: «Ты должен выжить», чем нарушала его тонкую душевную организацию. Драко может бесчувственно реагировать на любые испытания, но не на неё. Она стоит на вершине, держа в руках бьющееся сердце, когда он стоит на коленях и ожидает своего часа.       — Доброе утро, — потягиваясь, поёт Гермиона и улыбается мужу.       В сердце колет. Утро совершенно недоброе и, наверное, не скоро таким будет. Огорчать Телони с первых мгновений не хочется, поэтому он натягивает улыбку и целует её в лоб.       — Доброе, — на выдохе вторит Драко, представляя, что они в Лондоне, в их постели. — Как спалось? Тебе, может, что-то хочется? Живот не тянуло? — с тревогой в голосе засыпает её вопросами детектив, словно они не в постели, а в участке на допросе.       — Успокой свои нервы, Малфой. Со мной всё хорошо.       Она тянется к нему, чтобы приобнять за торс. Ласковые поглаживания по спине успокаивают. Драко готов замурлыкать от удовольствия, подобно котёнку. Гермиона тянется теперь к его губам, накрывая их своими.       — Драко, — с волнением произносит она, когда муж не отвечает на поцелуй, — я понимаю, — её рука скользит по скуле детектива, успокаивая, — ты весь на нервах, но прошу, давай попробуем пожить спокойно. Ты сам твердил, что мне нужен покой.       Драко виновато поджимает губы, отводя взгляд в сторону. Он в самом деле добивался долгое время от жены спокойствия, хоть здравым умом понимал, что быстро переключиться она не сможет, а во всех их бедах виноват только он. Малфой прижал к себе жену, заключая в тёплые объятия. Тактильный контакт чрезмерно важен. Только в такие моменты они демонстрировали их близость друг с другом.       — Ты права, — согласно кивает детектив, при этом мысленно строит план по исследованию дома в поиске нужной информации. — Я пойду поищу нам что-то на завтрак, ладно?       — Ты же не думаешь поступать в своём стиле?       Гермиона оценивающе щурится, всматриваясь в серые глаза мужа, когда тот нервно хмыкает. Она мотает головой, отвлекается на окно. За ним гуляют люди по Французскому кварталу и не обращают внимание на дом, в котором живёт один из опаснейших серийных убийц двадцать первого века, считающийся мёртвым.       Волна тоски по старым временам, когда она жила в отеле и выступала на сцене каждый вечер, после чего спорила с Джеком, накрывает её. Интересно, где Тео похоронил старого алкаша?       — Только если ты не имеешь виду блинчики со сгущёнкой и клубникой, детка, — ласково целуя её в плечо, отмечает Драко. — Ну, может, я ещё проведу личное расследование.       Вот этого она и боится больше всего. Он залезет в какие-то бумаги и найдёт записи о её причастности к Донне и прочим чёрным делишкам.       — Давай не будем провоцировать этого человека? Не забывай, что у тебя беременная жена.       — Ты права, — соглашается Драко и поднимается с кровати. — Пойду делать романтические глупости для своей любимой жены.       Она провожает его мрачным взглядом, точно зная: муж не послушает. Его всегда тянули приключения, когда она желала спокойствия и тишины. Гермиона тянется к телефону и пишет сообщение Теодору, где чётко и ясно предупреждает о замашках Драко.       «Не волнуйся, куколка. О тебе он ничего не узнает», — отвечает Псих за долю секунды.

* * *

Нью-Йорк. Квартира Лунатика.       Он входит в своё скромное жилище с отвратным настроением и тлеющей сигарой, зажатой между зубов. Вместо света на потолке горят звёзды из специального светильника, а вместо любящей жены его встречают два добермана. Льюис подходит к проигрывателю для пластинок, стоящему недалеко от плазмы. Требуется секунда, чтобы выбрать нужный винил, поместить его на планшайбы, осторожным движением выставить тонарм, чтоб игра была идеально выставлена на самой пластинке. Подключив всё, Валазки закрывает глаза. Одна из любимых групп – «Depeche Mode» и их песня «Enjoy the Silence» – всегда успокаивает после эмоционально трудного дня. Джером про себя шепчет слова песни, пока расстёгивает пуговицы кремовой рубашки. Отбросив её в сторону, Лунатик открывает усталые глаза, наперёд придумывая, какую пасту сегодня будет готовить. В голову приходит самая любимая: паста с авокадо. Он готовил её бесчисленное количество раз в те дни, когда особенно было плохо на душе. Готовка обычной пищи расслабляет точно так же, как убийство людей. Только пользы в разы больше.       Наслаждайся мелочами. Для кого-то убийства – самая романтичная вещь на планете, для него же – тишина. Романтика для психопата заключается именно в мелочах: в правильно выстроенном графике, в идеально расставленных вещах, в просмотре старых фильмов «золотого века Голливуда», в накрахмаленных рубашках, в превосходно выглаженных стрелках на брюках, в отполированных туфлях... В порядке. Он любит тишину и много думать. Слова всегда насильственно разрушают молчание, вторгаясь в его маленький мир! Всё, что Льюис когда-либо желал, – здесь, в его руках.       «Клятвы даны, чтобы их нарушать. Слова пусты, а удовольствие остаётся точно такое же, как и боль», — мысленно проговаривает Лунатик, вспоминая тот день, в который он лишился многого.       Льюис стоит и разрезает спелый авокадо, потом не спеша достаёт косточку, параллельно моя руки и вытирая их после каждого действия. Это прекрасная привычка, которой он дорожит больше, чем любой другой. Поместив авокадо в блендер вместе с двумя головками чеснока и несколькими листочками мяты, он на глаз добавляет оливкового масла и соли.       Закипающая вода на плите принимает в тёплые объятия пасту, а раскалённая сковородка – кусочки курицы. Вытяжка поглощает пары еды. Лунатик погружается в меланхолию момента, пытаясь убежать от реальности, в которой есть лишь пытки и насилие. Моментами кажется, что каждый жизненный шаг оставляет после себя отчётливые следы крови, перетекающие в багровые реки.       Приготовив пасту, Джером сервирует стол на одну персону, потому как не ждёт возвращения блудного сына, коего не видно уже дня три. Хоть ему и известно о точном месте нахождения Джейса, торопить парнишку домой не хочется. Без него пространство ощущается гармоничнее, а тишина напевает колыбельную для психики.       Лунатик накручивает на вилку зеленоватую пасту, наколов вдобавок помидорку черри с курицей, и подносит райское блаженство к губам, предвкушая, как еда растает во рту, а базилик добавит сочности вместе с сыром пармезан. Джером вслушивается в знакомую мелодию и мысленно повторяет строчки. Вечер из ужасного превращается в прекрасный.       Телефон, лежащий рядом, вибрирует. На голубом экране возникает надпись «Маркус», вынуждая Валазки скривить губы. Звонок правой руки не предвещает обычного разговора в стиле: «Мы его сварили заживо, всё прошло успешно». Нет, он пройдёт в обыкновенной манере, где привычно прозвучат попытки Маркуса оправдаться за плохо проделанную работу.       Отложив столовые приборы в сторону с манерами истинного аристократа, Лунатик поднимает трубку, морально подготовив себя к очередному несносному бреду. Голос Маркуса звучит натруженно, моментами перепуганно, будто его тащили по сырой, усыпанной щебнем земле на съедение волкам.       — Говори конкретно, что случилось, или прячься по всему миру от котла, — раздражённо требует Джером. Он планирует поехать вечером в клуб, чтобы снова сыграть в покер.       — Мистер Валазки, мы вышли на след Эриды, но её люди убили десятерых наших.       Джером усмехается, закатив глаза. Расточительность не входит в склад его характера. Он терпеть не может, когда что-то идёт не по сценарию или гибнет много кошмаров. Эрида развязала войну не с тем человеком, но девочку тоже можно понять: никто не захочет умирать в столь юном и глупом возрасте.       От определённого источника Лунатик в курсе возраста Эриды и путей становления главой семьи большой пятёрки. Дженовезе славился прихотями к молодым овечкам, считая себя превосходным пастухом. Он выбрал в жёны маленькую запуганную девочку, а та оказалась темпераментной сукой, убившей его и захватившей семью.       Прекрасным он был Донном. Жаль, прожил мало.       — Похороните их по заведённым порядкам культа. Если у них были семьи, обеспечьте их всем необходимым, — устало отдаёт указания Лунатик и трёт глаза.       Отложив телефон в сторону, он против воли вспоминает привкус её губ: стекающая ваниль по подбородку и свежий тропический запах волос. В груди пылает ненависть, словно пытается сжечь грудную клетку. Бросив мёртвый взгляд на пасту, он понимает, как сильно хочется разбить тарелку о стену, но портить свежий ремонт глупыми эмоциональными всплесками тоже нет желания.       Джером набирает воздух через нос, заполняя кислородом лёгкие. Ему требуется секунда-другая, чтобы добраться до спальни – единственного места в доме, где правит хаос. Там вечно разбросаны вещи, не застелена кровать, а над комодом висит снайперская винтовка с золотой гравировкой «Трис».       Не закрывая дверь, он ложится на кровать и смотрит на потолок, расписанный библейскими мотивами. Единственное связующее его с религией – это потолок в спальне, над которым трудилось три художника на протяжении четырёх лет. Люстра отсутствует: она бы портила вид рая, в который ему никогда не попасть.       Среди ангелов выделяется один: крылья испачканы в пыли, приобретая пыльно-серый оттенок, золотистые волосы собраны в сложную причёску, карие глаза выглядят живыми. На ней одета голубоватая накидка, а в руках золотые лилии. Улыбка на лице вызывает тоску, но отвести взгляда он не смеет.       Каждому дьяволу положен свой ангел.       Джером не улавливает мгновение, когда в кровать забираются доберманы и устраиваются рядом. Арен предпочитает спать в ногах, ибо ему вечно не хватает места, а Демон ложится мордой на грудь и тихо сопит, время от времени подёргиваясь. Тепло, которое дарят собаки, не может подарить ни один человек на этой бренной земле.       Телефон снова вибрирует, только на экране не возникает имя правой руки, нет. Там загораются буквы матери его крестницы.       — Слушаю тебя, — прочистив голос, говорит Валазки. Несколько фраз по ту сторону, вздохов Джерома и единственная здравая мысль. — Я обеспечу тебе безопасность, но ты должна знать: в Новом Орлеане тоже неспокойно.

* * *

Нью-Йорк. Особняк Дженовезе.       — Она была его Comare, — напоминает консильери и передаёт Эриде папку с фотографиями белокурой куклы, создающей проблемы. Теперь она Canary.       Эрида усмехается, доставая сигарету из портсигара. Облизнув губы, чем делает ярче красную помаду, она зажимает фильтр и лёгким движением чиркает пальцами по зажигалке, затем подкуривает ванильную раковую палочку. В карих глазах блестит скука от выбора покойного мужа: его любовница выглядела уныло и безвкусно. Ни капли изюминки.       — Пошли к ней iceman, пусть научит птичку закрывать клюв, — с насмешкой произносит она, выдыхая густые облака в сторону. — Он нарушил Омерту, — фыркает Эрида, закинув ногу на ногу и делая затяжку.       Один из законов Омерты гласит: нельзя изменять мужу или супруге. Но Дон Дженовезе посмел смешать с грязью честь своей Донны. Одно только наличие Comare оскорбительно, даже если его член никогда не касался её губ.       — Я хочу собрать всех членов семьи, но не желаю, чтобы они называли меня Донна. Это будет звучать, как дань уважения одному серийному ублюдку, который не может никак попасть на встречу с создателем.       Карлос ёрзает на кожаном стуле, скрипя натянутой обивкой. Объяснить мафиози старой закалки, почему их глава семьи не желает соблюдать традиции и носить гордое звание «Донна», крайне сложно. Каждый из мужчин, присягнувших Эриде, желает чтить старый протокол.       — И как им тебя называть? Призрак? — вскидывает бровь Карлос, ловя на себе неудовлетворённый взгляд. Та демонстративно закатывает глаза, без словно говоря: «Придумай, что хочешь, но не допусти оскорбительного обращения».       Шторы кабинета плотно закрыты, тусклый свет вечерних лучей не проникает в отвратно коричневую комнату. Эрида окидывает её взглядом, размышляя, каким псевдонимом наградить себя снова. Заворачиваться не хочется – нужно что-то простое и неординарное. Что-то, что не станет привлекать много внимания.       Она переводит взгляд на Карлоса, ожидающего ответа. Серые глаза потускнели, в них застыла печаль, и она не понимает, почему он пытается скрывать волнение. Оба играют в опасную игру, на кону партии – жизнь. Карлос не стал укладывать волосы, потому они хаотично взъерошены, кремовая рубашка не поглажена. У него сегодня небольшой выходной, но она заставила работать. Снова лишила права на восьмичасовой сон.       — Пусть зовут госпожой, — спустя минуту длительного едкого молчания приказывает Эрида, убивая тлеющую сигарету в полупрозрачной пепельнице. — Знаю, банально, но я не желаю, чтобы каждый раз они напоминали мне о серийном ублюдке.       Карлос лишь кивает, хмыкая. Глаза слезились, хоть он привык к полумраку.       — Не забывай, тебя ждут Cugine.       Эрида недовольно поджимает губы в презрительной ухмылке. Новичков в семью брать не охота, натаскивать их – тоже.       — Собери людей. Пусть готовятся к войне с кошмарами и их королем.

* * *

Лондон. Обитель зла.

Трек к этой части главы: Chris Isaak – Wicked Game.

      Листья ложатся на прохладный мрамор, шипы исчезают со стеблей, оставляя чёрные розы беззащитными. Он не станет дарить их своей Тьме. Эти цветы не достойны королевы мира. Слишком блёклые. Ни о чём. Мираксес всегда щепетилен с ними. Привкус во рту. Он такой знакомый, любимый. За окном бушует буря, у которой есть глаза.       Вальтери прикрывает глаза и только ощущает её руки, что обнимают со спины. Мир может гореть чёрным пламенем, но он будет стоять здесь до самого конца.       Мираксес не носил сигару в губах, но носил галстук и пиджак. Горячие поцелуи, усыпающие лопатки, под которыми кожа покрывается приятными мурашками, а дыхание углубляется. Она стала частью его.       — Расскажи мне, какую игру ты затеял на этот раз, — шепчет Ринуана, прижимаясь к мужу, позволяя ему ощутить её тепло.       — Ничего особенного, — отложив розу в сторону, молвит он. — Уверен, игра будет стоить свеч.       — Нам хватит роз из твоей оранжереи? — улыбается Рин, когда Мираксес поворачивается к ней. В его зелёных глазах стоит штиль – никаких эмоций или внутренней борьбы.       — Роз у меня хватит на весь мир, если потребуется, — поцеловав её в макушку, заверяет он. — Тебе понравилась свадьба? — прижимается ко лбу жены и словно бы невзначай интересуется Дьявол.       На лице Рин мелькает тень воодушевления. Раньше все свадебные церемонии проходили крайне уныло, зачастую она готова была уснуть от одних и тех же ритуалов, клятв.       — Меня огорчает, что я провела в кондитерской три часа, а торт так никто и не попробовал, — с грустью признаётся Тенебрис, опуская взгляд на руки. — Я бы посмотрела на реакцию гостей, — с ноткой язвительности подмечает она.       Мираксес улыбается, перебирая различные варианты развития событий, которым не суждено сбыться. Он как никто другой знает о нраве своей Тьмы, что та частенько подкидывает дровишек в костёр, превращая ярко-алое пламя в чёрное, будто смоль.       — Не говори мне, что сегодня я снова засыпаю в одиночестве. — В каждом слове звучит неприкрытая угроза, от которой идут мурашки по коже. Рин поднимает бровь и даёт взглядом предупреждение.       — И в мыслях не было, — спешит успокоить жену Мираксес. Последний их разговор на тему совместного сна закончился не самыми хорошими последствиями. — Расскажешь мне о девчонке Лунатика?       Рин предполагала, что он спросит и захочет подробностей, но ей не хочется рассказывать о ней сейчас. Она желает прийти к мужу, зарыться носом в изгиб шеи и насладиться тёплыми объятиями, а не распинаться о Талисе. Тенебрис делает шаг назад, складывает руки на груди.       — Она очень способная девушка, — недовольно признаёт Рин, всеми фибрами демонстрируя мужу недовольство. — Её себе в услужение забрала Арея.       Мираксес удивляется: Араксес предпочитает не брать себе в услужение Соек, твердя, что они созданы для другого. Странно, что дочь сменила решение. Он прекрасно осведомлён о её категоричности.       — Миракс, прошу тебя, давай мы не будем говорить о работе. Я пришла сюда провести с тобой время, а не рассказывать детали о своих Сойках.       Вальтери прочищает горло и притягивает жену к себе за талию, заключая в объятия. Она нежно касается его скул, проводя кончиками пальцев к подбородку, заставляя кожу покрыться россыпью умопомрачительных мурашек. Им не хватает винилового проигрывателя и парочки старых пластинок, чтоб окончательно нырнуть в столь интимный момент.       Лёгкие наполняет аромат чёрных роз, в котором играют нотки крови, пепла и чуть слышная амброзия гари. Время останавливается в тот момент, когда её губы накрывают его, а руки скользят вниз по талии к бёдрам. Плотная ткань платья не позволяет вдоволь насладиться тёплой шелковистой кожей супруги, прикосновения к которой вызывают пожар в груди.       Перетекающий привкус черники и тьмы охватывает сознание. Её язык скользит по небу, плавно сплетаясь с его. Она отстраняется, заглядывает в тёмные зелёные глаза, почерневшие от желания. Мираксес расстёгивает серебристые выпуклые пуговицы платья, на которых выгравирован герб династии Тенебрис: тёмный феникс, окружённый мраком.       — Миракс, — шепчет та ему в губы, проводя кончиком языка по тонким губам мужа. — Давай мы переместимся в синюю комнату?       Ухмылка на его лице и опасные огоньки в глазах поджигают кожу, опаляя низ живота. Рин нервно сглатывает, понимая, что края плотной ткани платья скользят вверх, а пальцы проникают под нижнее бельё.       — Как пожелает моя королева, — протягивает Дьявол и оставляет короткий поцелуй на губах. Некоторое время спустя.       Каменные стены глубоко под землёй покрылись сыростью, запах которой витает в воздухе, пробирая концентрированностью. Единственным источником света служит камин и три свечи, стоящие в центре вытесанного из чёрного мрамора стола. Дощатый пол поскрипывает время от времени, напоминая присутствующим о необходимости ремонта.       Тени играют на лицах, постукивание наманикюренных ногтей Эстер, разносящееся по замкнутому пространству, отбивает от стены, как бы нанося на них новые царапины. Это место покинула жизнь, время остановилось и превратило присутствующих в каменные статуи.       Мираксес рассматривает сестру снизу вверх – благо, рост и расположение кресел, обитых тканью, позволяют невербально выказывать недовольство. Его разбудили посреди ночи, но его сон не так важен – отдых жены стоит на первом месте, а его нарушили. Он сдерживается, чтобы не высказать сестрице все нелестные мысли, которые родились в потревоженном уме.       — Для чего мы здесь? — хрипловатый голос звучит не так уверенно, как рассчитывалось изначально. Хочется прикрыть глаза, опустить на сложенные руки на стол, но он продолжает держать идеальную осанку.       — Ты знал об бастарде? — не сдерживая своего раздражения, прямо спрашивает Эстер и прожигает брата осуждающим взглядом, будто бы подобное поможет стереть пятно с репутации династии. — Мираксес, ты знал об выродке Теодора? — напирает она.       — Знал, — коротко отвечает он. Теперь голос звучит холодно, уверенно и угрожающе. — Подобный вопрос не касается тебя, Эстераксес.       Ей не нужно больше времени, чтобы вскипеть от злости, опереться на стол ладонями и приподняться с места.       — Не называй меня так! — Каждое слово пропитывает ядом сантиметр за сантиметром. — Я напомню, что я такой же член этой семьи, как и ты!       Усмехнувшись в уме, Дьявол прикидывает про себя контраргументы. Словесный поединок начался, остаётся победить. Остальное будет потом.       — Эстер, — смягчившись, исправляется Мираксес, — я не отрицаю твоей причастности к семье. Твоё мнение важно. Но я тебя настоятельно прошу не вмешиваться в мою игру. Я разберусь с ребёнком самостоятельно, без твоих советов.       — Позволить этому выродку жить равно предательству, — припоминает ему Графиня. — Мы однажды допустили ошибку, позволив бастарду жизнь. Тебе напомнить, чем это обернулось? — Она уверена: брат помнит последствия. Не покидает надежда, что он одумается и прикажет принести бездыханное тело ребёнка в назидание другим.       — Не стоит переводить время моего сна на тривиальные рассказы, которые более не имеют никакого значения, — выдыхает он. — Дитя будет жить до тех пор, пока мне и династии это выгодно. Ты не станешь вмешиваться, — кивнув, настаивает Дьявол.       Эстер кривит губы от отвращения. Эта захудалая игра тянется не один печально известный год, и чем дальше она заходит, тем больше проблем возникает. Замкнутый порочный круг.       — Ты дождёшься. Когда Теодор залезет тебе на голову и свесит ножки, последствия будут плачевными, — поднимаясь с места, утверждает Графиня. — Кости брошены, братец. Выиграет сильнейший. И не факт, что им окажешься ты.       Мираксес молча наблюдает, как сестра покидает комнату.       «Кости брошены... Сильнейший... Не ты», — крутится в мыслях противный голос Эстер, который ни на мгновение не думает затихать. Возможно, она права? Возможно, следует послать убийц к бастарду и закончить бессмысленную игру?

Подбрось кости.