Закат Солнца, Восход Луны

Через сон чувствую, как кто-то давит в мою спину своей тонкой рукой. Нехотя открываю глаза и замечаю, что солнце почти зашло за горизонт. Его последние лучи пляшут на стене моей комнаты, освещая резные рисунки деревьев, подсвечивая их кроны и распустившиеся цветы. Звезды на потолке медленно начинают загораться, копируя своих близнецов на небе. Воздух медленно холодеет и не только от ветра, заглядывающего через балкон. Поворачиваюсь, чтобы увидеть нарушителя личного пространства и не удивляюсь, когда вижу Феликса рядом с собой на кровати. Его волосы цвета молодого летнего неба разметались по подушке, глаза щурятся от яркого света, ложащегося на них. В уголках его глаз блестят звездочки, пока на щеках рассыпались созвездия из веснушек. Он выглядит прелестно, как и всегда, отражая своё прозвище — Солнце. Брат переворачивается на другой бок, силясь спрятаться от солнца. Я замечаю, что на нем лишь шелковые штаны. Ногой он задевает собаку грифона по кличке Затмение, от чего тот приступает к покусыванию пальцев на левой ноге юноши. Мы с братом были рождены в один день, и с того времени ему сложно меня оставить одну, а я мечтаю об этом одиночестве. С того дня, как мы заняли раздельные комнаты во дворце, Феликс заставил гномов сделать скрытый проход между нашими комнатами, чтобы наведываться ко мне во время сна. Его наглость не знает границ, только если он не выпил излишнее количество вина или во дворце останавливается принцесса из королевства Пески. Феликс был рожден при Солнце, на 15 минут раньше меня, с его янтарным светом в глазах. А мне досталось фиолетовое отражение Луны, пугающее своей холодностью. Более того, хоть внешне мы похожи, моё лицо вытянутое, черты более резкие и строгие, глаза глубоко посаженные, достались от матери. Даже волосы имеют тёмный аквамариновый оттенок, пока его ярко-голубые локоны покоряют своей чистотой. Я уверена, проживи мама хоть на день дольше, чем ей отвела судьба, она заставила бы придворного музыканта сложить песнь о красоте цвета волос Феликса. Я провожу рукой по его голове, поглаживая шелковистые локоны. Наклоняюсь, чтобы пощекотать остроконечное ухо и насладиться тем, как он морщится, снова. Затмение начинает скакать на нем, заметив моё пробуждение. Продолжаю щекотать его, только спустившись к шее, медленно пробираюсь руками под одеяло, чтобы щекотать его кремовые бока. Он начинает толкаться и ворчать, но глаза так и не открывает. — Феликс — Солнце Синоды, — мягко говорю я. — Просыпайся, скоро настанет время идти в школу. — Давай сегодня прогуляем, — бормочет он, еле двигая губами, от чего звук выходит смазанный и почти неразличимый. — Нет, нет. Папа и так нами недоволен. Не стоит испытывать его судьбу. — Сходи с ним на охоту, он точно обрадуется, — он, наконец, открывает глаза и потягивается, а затем добавляет: — Тебе. Я чувствую привкус разочарования и горечи. И разочарование направленное только на себя. Последнее время король Линфорд, являющийся нашим отцом, выглядит нездорово. Его некогда золотистая кожа потеряла сияние и превратилась в серую, а пшеничного цвета волосы взяла седина, пока голубые глаза теряли свой блеск. Он увядал прямо перед нашими глазами, восседая на кленовом троне, ветви которого так же теряли свою силу. А наша мачеха ничего не хотела с этим делать, только смотрела на него своими рыжими глазами и приглаживала свои золотые волосы, пока пикси помогали ей надевать новое платье. Наверное, из-за этого отец стал срываться на всех. Первой в немилость попала я, за прогулы нескольких занятий в школе. А затем уже и Феликсу попало, но от него ругань отскакивает, как от стены горох. — Вставай, иначе я пойду одна и передам Шони, что ты предпочел ей сон, — игриво бросила я, пока вставала с нежной перины. Прохожу через всю комнату и оказываюсь в ванной, здесь уже всё готово для банных процедур. Смотрю на своё отражение и сомневаюсь, что смотрю на себя, будто что-то незримо изменилось. Когда выхожу из ванной комнаты, Феликс уже ушел к себе, и возле туалетного столика стоит пикси в одежде в тон своим светло-зелеными волосам, в ожидании меня. Когда я сажусь на стул, она принимается заплетать мои волосы в косы с вплетёнными золотыми нитями, две из передних прядей по обе стороны, четыре из основной копны. Пикси подводит мои глаза черным и добавляет румян с блестками на щеки. Она кланяется, когда заканчивает, а я снова изучаю себя в зеркале, будто впервые встретилась с загорелой эльфийкой в отражении. Достаю из шкатулки золотые серьги и нагружаю свои уши. Одна из сережек цепляется за отверстие на самом верху уха, соединяясь с нижними цепью не весящей ничего. Надеваю цепочку, подаренную отцом на прошлый день рождения, с лунным серпом в окружении звезд, которая полностью описывает мою жизнь. — Ты всегда будешь одиноко светить, пока другие будут стремительно загораться и тухнуть в твоем свете, — сказал тогда отец. Я бы изо всех сил хотела показать, что это не так, доказать ему, но мне просто нечего противопоставить. Отворачиваюсь от собственного отражения и направляюсь к гардеробу за рубашкой и чем-то, что может послужить штанами. Нахожу черные кожаные брюки и рядом с ними корсет, а под старым бальным платьем обнаруживаю рубашку с воланами на вырезе и рукавах. Снова появляется пикси, чтобы помочь мне влезть в этот отчаянный выбор. Я узнаю, что её имя Кири, и она будет моей новой фрейлиной; про предыдущую говорит неохотно, очевидно произошло что-то ужасное. Отмечу, что у этой получается лучше одевать меня, даже то, как она аккуратно надевает на мои пальцы кольца, достойно уважения. Кири кланяется и оставляет меня ненадолго одну. Хватаю свой кинжал с фиолетовой рукоятью и меткой луны на навершии, креплю его к поясу и после этого выхожу в коридор дворца, чтобы отправиться на завтрак в столовую комнату. Несмотря на разрозненность королевской семьи, принимать пищу мы должны были все вместе. Наш отец верит, что так мы сможем сплотить все твердыни, что присягали нам на верность. Поэтому я захожу в золотой зал, посередине которого стоит огромный стол из светлого дерева. На нем уже лежат позолоченные тарелки, различные столовые приборы, поджаренные блюда, соперничающие с кувшинами с вином. Несколько свечей, стоящих на подсвечнике, уже зажжены, и от них идет запах дурмана. Резные стулья дожидаются своих гостей, но я вижу, за столом уже сидят Минхо и Джисон, а во главе папа. Я занимаю своё место слева от отца, как первая дочь, напротив Минхо, который сидит справа, как первый сын. Его фиолетовые волосы блестят в свете свечей, а глаза отливают то синим, то зеленым, запутывая в своей сути. Сквозь разрез черной рубахи, которую он даже не удосужился заправить, виднеются планеты — родимые отметины, на его груди. На его бледно-зеленых щеках ярко виднеются золотые румяна, которыми обычно пользуется Джисон. На его маленьких рожках повисла корона принца из тонкого золота в виде ветвей идущих вверх от одной основной и маленькими изумрудными резными листьями ольхи, а на середине объединена Марсом, выполненным из маленьких рубинов, будто витраж; чуть съехавшая вправо, от частых наклонов головы. Корю себя за то, что забыла надеть корону и надеюсь, что Феликс тоже забудет. Нервно тяну себя за завязки на рубашке, пытаюсь спрятать созвездия на ключицах и луну на грудине. Отец косо смотрит из-под своих тяжелых век. Его глаза усталые, а голова, будто из последних сил держит тяжелую корону, чьи ветви устремлены вверх на добрых две мои руки и переплетаются друг с другом, а самые крепкие ветви украшены клиновыми листами — сапфирами парпаражда, цвета осенней листвы. Его загорелая кожа потеряла блеск, упругость и стала похожа на груду серых рыхлых камней, держащих в своем плене кольца, серьги и другие украшения. Линфорд тянется за кубком, и его браслеты звенят. Руки тоже ослабели, украшенный кубок трясется в объятьях его пальцев. Когда появляется Феликс, его взгляд мутнеет, он даже не хочет смотреть в его сторону. Джисон, младший сын короля Пески — Раймунда, обладатель пепельных волос, чёрных глаз и удивительно светлой кожи для эльфа из его краев. Он тоже носит корону, простую по нашим меркам, состоящую из обруча и нескольких штырей, украшенных драгоценными камнями, но мы все знаем, что это его повседневное украшение, на празднике мы увидим её улучшенную версию. Джисон восседает рядом с Минхо, напоминая нам об их скором свадебном союзе. В этом жесте я не узнаю брата. Не в его правилах было появляться на вечеринке в сопровождении одной пары, ему нужен был гарем. В итоге, его покорил эльф из страны, где многоженство является основной формой брака. Джисон один из лучей солнца, заглянувших в наш замок и оставшихся здесь. Может, оттого, что он здесь не хозяин, его поведение более чем сносное. Феликс плюхается на стул рядом со мной, а слева от него садится Рейчел, напротив неё занимает место Оливия, одетые в скромные платья для школы. С содроганием вспоминаю, как ходила в младшую школу в этих безвкусных тряпках, созданных для укрепления духа единства и ненависти к себе. Рейчел младшая из нас, хоть их с Оливией разделяет год, и родилась она от ныне правящей королевы Ксары — дочери лорда Десятой твердыни. У девочки ярко-рыжие глаза и пшеничные волосы нашего отца, со смесью золотых прядей матери. А вот Оливия унаследовала от матери Джанкис, дочери прошлого короля Полярии, белоснежные волосы и светло-голубую кожу, а от отца голубые ясные глаза, которыми улыбалась всем. Ей повезло меньше всех из нас, её мать умерла сразу, как родила малышку. Даже мне довелось прожить 7 лет под воспитанием Эрнесты. А вот и сама Ксара в прекрасном платье из легчайшего шелка садится на другой конец стола, как вечное напоминание о нашем месте. — Во славу доблестных Звезд и честных Планет! — скомандовал король, подняв свой кубок. Это была привычная фраза, разрешающая трапезу. — Во славу Короля! — ответили мы. На моей тарелке сами собой появились лепешки и горячие ножки фазана, этим занялся Феликс в распахнутой белоснежной рубашке. Если есть выбор между тем, оголить тело или нет, он выберет первое, и не подумает. Я киваю ему в знак благодарности и отпиваю из кубка вино, которое мне подлил слуга из уродливоухих. Чувствую терпкий вкус трав, но в них что-то ещё, более гадкое и опасное. Среди пряного аромата, чувствую гнилостный запах дафны, ощущаю яд языком. Сначала бросаю взгляд на слугу, но он и без того в ужасе. Замечаю, как блестит глаз Минхо, хотя его внимание полностью в Джисоне. — Ты это сделал? — нарушаю звук бьющихся ножей и вилок об тарелки. Минхо понимает, что я обращаюсь к нему. — Ты должна лучше тренироваться, сестра, — высокомерно бросает он. — Тебя смог одурачить уродливоухий, — теперь он смеется, словно каркает ворона. — Ты должна лучше следить за тем, что пьешь и быть устойчивой к ядам. — А если бы я выпила залпом, не заметив, что там проклятая дафна? Что если бы я уже сейчас начала сходить с ума? — мой голос повысился немедленно. — Что бы ты делал? — Кажется, ты уже сходишь с ума, — брат снова разражается смехом. Я хочу унять его, хочу заткнуть. Встаю с места, пелена ярости встает перед моими глазами, выливаю содержимое кубка на брата одним движением, а затем ставлю его на скатерть, мгновенно пропитывающуюся алыми пятнами. Минхо заливается смехом, сбрасывает с волос капли отравленного вина, пока его рубашка расходится шире и планеты не очерчиваются алыми каплями. Ему это нравится, он этого ждал. — Довольно! — говорит отец. Я смотрю на него со злобой в глазах, будто меня остановили в середине процесса. — Так не подобает вести себя за едой монаршим особам! — Но он… — я не успеваю закончить, будто эти слова были обращены только ко мне. — Ты снова перечишь, Селена. Не этого ждут от наследницы Синоды, — его голос строг, бьет кнутом. — Он отравил мой напиток! Снова! — Не повышай на отца голос, девочка, — холодно бросает Ксара, будто я провинившаяся служанка. — Не забывай, с кем речи ведешь. — С вами не забудешь, — бурчу я. Феликс дергает меня за рукав, словно маленький мальчик хочет привлечь внимание мамы, но мне не до него. — Пошла ты, стерва несносная. И ты пошел, отец. А ты, Минхо, — я повернулась к старшему брату лицом, — Ещё получишь за это, а пока лови. Я бросила в него кубок, а за ним сразу тарелку с едой и пару столовых приборов. К счастью, он не успел увернуться от тарелки: она попала прямо по его пустой голове. Зал наполнился его каркающим смехом. За столом мне больше не было места, и я пошла к выходу, громко стуча каблуками о каменный пол. Феликс так же решил ретироваться за мной, зная, что мой путь будет направлен в школу незамедлительно, для поиска новых жертв моего гнева. — Дорогая, погоди, — умолял брат, пока я шла в сторону конюшни. — Дала же ты жару. Как бы отец тебя не сослал в Проклятые земли, на корм оркам и троллям. Брат никогда не вмешивался в перепалки семьи, считая себя самым слабым в этом деле, но никогда не уходил с моей стороны. — Не дождётся, зря драться учил. Я всегда была папиной дочерью и ничьей больше. Пока Феликс играл в своих покоях, я училась с Минхо защищаться и нападать, а затем ехала на охоту, пока моя двойня отправлялся на чаепитие с мамой. Почему-то Эрнеста не хотела признавать во мне дочь, предпочитая компанию Феликса. Может, она уже тогда знала, что леди из меня не выйдет? Но я была ребенком, который хотел быть любимым хоть кем-то. Я приняла жестокость отца, его жизнь, нравы и стала его копией, а когда пришло время меняться, осталась только злость. Даже сейчас я злюсь, что он высказал претензии мне, а не Минхо, своему наследнику и будущему королю. Из-за злости и кипевших мыслей, не заметила, как оказалась в конюшне. Уродливоухий конюх уже приготовил для меня оленя с серой спинкой и чёрным брюшком по имени Вилл, а для Феликса его любимого пегого козла Тода с длинной бородой и крепкими рогами. Я вскользь поблагодарила юношу, после чего заняла место в седле. Оказавшись верхом, сменились чувства. Теперь проблемы стычки отошли на второй план, я вижу долину, город — свои владения. Чувствую силу, бьющую в жилах, знаю, что достойна быть принцессой Синоды. С этого холма, на котором стоит замок Стерлинга, виднеется моё будущее разбросанное по королевству. Вдыхаю вечерний воздух. Дважды стучу по боку оленя, мы начинаем путь в сторону школы. Феликс плетется сзади, отвлекаясь на природу. Солнце дарит нам свой последний луч, прежде, чем скроется до следующего утра. Подъезжая к конюшне школы, вижу единорога Ханны из Древы и верблюда Шони, скорее всего они уже в классе. Юный подмастерье конюха уже встречает нас, на его розовощеком лице появляется улыбка, только завидев наших оленя и козла. Золотые волосы развеваются под дуновением ветра и цепляются за острые края ушей. Он крепко берет поводья, когда мы спешиваемся, и кланяется нам. Его персиковая кожа светится в свете факела. Мы проходим внутрь замка, который воздвигла Элоида Объединительница, специально для создания школы, в которой могли бы учиться дети королей и королев всего Кривого острова, а также дети лордов Тринадцати твердынь и другие дворяне из прекрасноухих. На первых двух этажах располагается младшая школа, куда ходят для обучения этикету, основам риторики, фехтования и кодексу чести. Затем наступает время для посещения высших классов, где говорят об истории, астрономии, особенностях народов и другой околонаучной ерунде. Сегодня мы начнем с истории, кабинета с большим витражным окном и деревянными скамьями рядом с тяжелыми столами. Поднимаемся по винтовой лестнице на 3 этаж и проходим в самый конец, к необходимому залу. Я не ошиблась, когда предположила, что Ханна и Шони уже здесь. Заметив меня, подруга срывается с места и подбегает с объятиями. От Шони пахнет паприкой и хурмой, а в её пепельных волосах заколота всё ещё бьющая крыльями бабочка. Она похожа на своего старшего брата — Джисона, только её кожа оливкового цвета с тайным свечением и зеленые глаза. В знак приветствия она целует меня в щеку, играет пальцем с моей серьгой, убеждается, что такая массивная только на одном ухе. Затем, изучает небольшие серьги кольцо с полумесяцем и пустое колечко поменьше на левом ухе, снова смотрит на правое, на кольцо, и отстраняется. Наконец я могу разглядеть её парчовое платье с пышными рукавами, вырезом и несколькими слоями юбок. На её голове рубиновая корона из вензелей и алмаза, подвешенного в одной из петель посередине. На шее красуется бархатная лента с небольшим аквамарином, подаренная Феликсом. Заметив за моей спиной брата, она отрывается от меня и подбегает к нему, чтобы наградить сладким поцелуем. В углу, на самой последней парте сидит Ханна с деловым лицом, которое носит, как украшение. — Кузина! — машет она, намеренно подчеркивая наше мнимое родство. Ханна стала делать это лишь последнее время, когда заметила, что я стала близка с её старшим братом Кристофером. Крис, как и другие дети королевы Сильваны, двоюродные братья и сестра Минхо по матери, нам же с Феликсом они никто. Очевидно, её это раздражает, раз она из раза в раз зовет меня то кузиной, то сестрой, а признаться не хватает сил. Всё же она лишь тень своей матери, с такими же кисточками на ушах, тёмно-зелеными волосами цвета хвои и пафосным лицом с точно таким же выражением лица. Её отличал светло-коричневый цвет глаз и небольшие рожки, напоминающие шишки. Она каждый день подводила свои глаза и щеки золотым блеском, чтобы они выделялись на нефритовой коже и чтобы один из неприкаянных заметил её. Я не стала мешать брату с его рандеву, поэтому подошла ближе к Ханне и села за её стол. Она уже достала письменные принадлежности, будто собиралась учиться. Мой взгляд лениво изучал кабинет, пока не зацепился за ярко-красную и блондинистую головы. Неприкаянные держатся группками. Наконец злость может найти выход. — Дай свиток, — говорю Ханне, на грани приказа. Она достает аккуратно свернутый лист и протягивает его мне, а я уже заимствую её перо и чернила. Свечи, растыканные по углам кабинета, отлично освещают помещение, не только для прекрасноухих. Начинаю выводить слова, заговаривая их. Письмо начинается с приятных строк о любви, взятых из какой-то книги, а затем резко обрывается. Сворачиваю свиток в птичку, проверяю крылья перед отправкой. — Ты чего задумала? — Ханна хватает меня за рукав со странным выражением лица. — Лишь невинную шалость, — ухмыляюсь и посылаю птичку на первую парту, ровно в красную голову. Хёнджин оборачивается и видит, как на него таращится принцесса Древы, а рядом с ней я, изучаю свои ногти, отвернувшись в сторону. Он косо смотрит на неё, долго и пристально изучает тёмным взглядом. Чешет своё уродливое ухо, именно за него угодил носик птицы. Замечаю на его ухе серьгу с двумя цепями, фыркаю. — Чего пялишься, неприкаянный? Не можешь поверить своему счастью, что королев перед собой видишь, — говорю я, скрещивая руки на груди. Как же меня бесит лишь один его вид. Он считает, что может находиться здесь, после всего, что натворил его отец. Он думает, что ровня нам, думает один из нас, но он не просто уродливоухий — низшее создание, он неприкаянный, а это хуже всего, ведь тебя не признал ни один из видов. — Передо мной лишь тени королев, — говорит он, отворачиваясь к своим записям, вытягивая пухлые губы в линию. — Напомнить тебе, чья ты тень? — с вызовом бросаю я. Комната постепенно заполняется учениками, ко мне подходит Хук, сын лорда Десятой твердыни, рыжеволосый шутник с желтыми глазами и белоснежной кожей. — Всё неприкаянных донимаешь? — спрашивает он и садится перед нами. — Занимаюсь привычными делами. Вылезаю слегка из-за Хука и наблюдаю за тем, как Хёнджин тонкими пальцами открывает птичку. Его светлая кожа светится в свете ближайшей свечи, как и у большинства населения Синоды. Глаза бегут по строчкам, он уже готовится повернуться к нам, но вдруг записка взрывается и выплевывает на него чернила, пачкая лицо, уродливую жилетку и дешевую блузку. Я начинаю смеяться, ко мне подключается Хук, Феликс, Шони и даже только что вошедший Чонин. Другие ученики, дети лордов и дворян, чьими именами я не утруждаю себя, тоже заливаются смехом, хватаясь за животы. Только Сынмин, сын короля Полярии и человека, а также Ханна сидят с удивленными лицами. Хотя всё-таки на лице Ханны присутствует улыбка. Неприкаянный оборачивается и смотрит на меня со всей злостью, выдаваемой глазами. Он сталкивается с моей ухмылкой, озорным блеском в глазах и кончиком языка в уголке рта, как бы показывающим моё наслаждение от ситуации. Хёнджин рычит, почти сносит парту, когда выходит из кабинета, на секунду повисает тишина и вновь смех оглушает комнату. Я сталкиваюсь с осуждающим взглядом синих глаз, синего человека с прекрасными ушами и ногами снежного человека. Сынмин осуждающе качает головой, но ничего поделать не может, ему больше всех хочется получить признание, ведь он принц, а не простолюдин, как некоторые. — Хорошая шутка вышла, — говорит Хук, но в этот момент появляется профессор с белоснежными волосами и ярко-рыжими глазами, на фоне розовой кожи. Чонин подсаживается к Хуку и кланяется мне, отмечая шутку. Странно, что на той неделе он мило общался с неприкаянными, а сегодня снова садится к своим. Его место по праву здесь, среди принцев и принцесс, коим является и он. Его отец король Дил из королевства Рифа. Оттого на руках и ушах Чонина есть плавники, а на шее, под высоким воротом, спрятаны жабры. У него лазурно-голубое тело, яркие небесные глаза и розовые волосы, на фоне которых белесые плавнички на ушах смотрятся милее. Его корона украшена золотыми чешуйками и камнями в форме ракушек. — На чём мы остановились? — спрашивает Элджер. — На основании Синоды, — выкрикнула неприкаянная со второй парты, кажется её зовут Далила, дочь герцога Афтона. Она не получила особо отличительных знаков прекрасноухих, осталась такой же уродливоухой, как её мать, за исключением золотых глаз. Удивлена её прилежностью, полностью глупой и пустой. — Благодарю. Значит Синода. Как вы знаете, Синода, как государство, образовалась позднее всех. То, какой мы привыкли её видеть, она стала при сильной правительнице, прослывшей в народе Объединительницей. Кто-нибудь знает её имя? — Элоида, — говорю я, даже не задумавшись над вопросом. — Верно, Селена, отрадно, что ты как наследница осведомлена об этом, — льстит Элджер. — Элоида объединила Двенадцать твердынь вокруг своей, назначив её Первой твердыней с Первой столицей. Рядом с замком Стерлинга была основана настоящая столица и такую модель строения переняли другие земли. Тем не менее, из-за того, что жизнь здесь была и до Элоиды, но никак не узурпированная со стороны власти, кроме, разумеется, Первой земли, в поселениях синоды смешивались с полярами, песками, древами и рифами, оттого наш с вами вид не имеет самую большую вариацию генов. Некоторые особые черты, воспитанные климатом тех народов, здесь исчезли за ненадобностью. — То есть, — с поднятой рукой начал говорить Хук. — У меня могли быть рога? Весь класс прыскает от смеха. — Посмотри в зеркало, убедись, что не выросли прямо сейчас, — бросаю ему я. И класс снова взрывается смехом, а профессор ждет, пока мы успокоимся, затем серьезно отвечает на его вопрос. Мой взгляд уже отвлечен, и я не слушаю профессора, только смотрю на Феликса, который нежно держит за руку кудрявую Шони. Их пальцы переплетены, его большой гладит её, проходя путь почти до запястья. Затем наклоняется к шее, целует её и шепчет что-то на ухо. Она хихикает, прикрывая рот рукой унизанной кольцами. На её щеках проступает румянец, а смех становится похож на звук колокольчиков. Я чувствую зависть. Тянусь в сумку за анебией, чтобы сделать пару надкусов и мгновенно опьянеть.