Питер, полночь, прочерк

Последний раз Андрей так основательно готовился к свиданию ещё в старших классах. Хоть фактически подготовка и состоит в покупке пары бутылок пива и пачки сигарет, уборки разбросанных по всей квартире носков и мытья трёхдневной горы посуды, Андрею почему-то кажется, что на назначенной встрече ему предстоит не прояснить пару моментов, а сообщать Феде о смерти кого-то из их общих друзей или хотя бы о том, что мир одномоментно перестал нуждаться в звукорежиссёрах, и Феде придется идти работать по специальности. Предстоящий разговор ощущается как экзамен запредельной сложности, и при всех трудностях, с которыми Андрей столкнулся в свое время в университете, он думает, что с бо́льшим удовольствием сдал бы ГОСы без подготовки, чем поговорил с Федей на чистоту. Впрочем, откладывать было уже поздно, да и откладывать вечно так или иначе не вышло бы. Андрей делает короткую дыхательную гимнастику, однако его все равно немного трясет. Федя прибывает в десять; в обычных джинсах и такой же обычной толстовке, в кроссовках, рассчитанных на любой сезон, и с максимально сосредоточенным лицом. Они неуверенно жмут друг другу руки и проходят на кухню. Несмотря на то, что им не раз доводилось спать в одной постели, каждому из них сложно было сформулировать кем они друг другу приходятся. Отношения между ними были чем угодно, но не любовью: ситуативным флиртом, беспорядочным сексом, дружбой с привилегиями, нездоровой созависимостью. Чем угодно, кроме того, что им обоим так было нужно. Они подозревались в чувствах друг к другу каждым из их общих друзей, приходили от бесконечной любви до такой же бесконечной ненависти быстрее, чем Земля успевала сделать оборот вокруг Солнца, почти долбились в десна и дрались прямо на публике, и тем не менее официально это никак не называлось. По всем законам логики никто из них не имел право ебать другому мозги, но это не значит, что они этим не страдали. Федя справедливо подозревал Андрея в романах с другими, Андрей же в отместку ревновал его к каждому столбу. При этом всем они как-то умудрялись неплохо работать вместе; именно этот факт стоило бы в свое время признать восьмым чудом света. Они оба понимали, что происходящее находится на противоположной стороне от нормы, но никто из них не решался заговорить об этом с другим. Каждый сублимировал по-своему: Федя метался между комфортом, конформностью и консенсусом с самим собой, заполнял прорехи одноразовыми отношениями, Андрей безбожно пил и целовался с людьми, которых знал от силы час, и они оба упорно делали вид, что так и должно быть. И вот, в Фединой жизни наконец-то появился (а точнее появилась) кто-то, кто мог (а точнее могла) дать ему то, чего все это время: стабильность. Вероника не страдала вредными привычками, и из всех возможных зависимостей имела только лёгкую кофеиновую, не меняла мнение по три раза на дню, не выставляла Федю виноватым, если что-то по нелепой случайности шло не по плану, не ненавидела его по утрам за то, что вода мокрая, но и не считала его кем-то вроде Бога — если Федя делал что-то не так, она говорила об этом прямо и спокойно, не уходя в пространные намёки и пассивную агрессию. Отношения с ней на каждой из стадий были похожи на то, о чем Федя мечтал с того самого момента, как перевелся на общую психологию — отношения двух взрослых людей без извращённых ролевых игр разума. После того, как Федя с Вероникой официально начали встречаться, их с Андреем общение само собой начало сходить на нет. Если раньше они виделись минимум раз в неделю, списывались каждый день и частенько коротали вечера за разговорами на абсолютно рандомные темы, то сейчас они будто синхронно забыли о существовании друг друга. Они все ещё здоровались при встрече, дежурно обменивались мемами, но о задушевных беседах о вечном и речи быть не могло. При этом же что у Феди, что у Андрея резко пересыхало в горле, стоило кому-то из них подумать об этом обо всем больше, чем долю секунды. На зубах хрустели обиды, но проще было их проглатывать, избегая этого неприглядного укуса моли на стройной ткани жизни. Образ Андрея потихоньку затирался в Фединой памяти, и вот, когда Федя уже почти забыл обо всех неприятностях; Андрей начал бальзамироваться во флёре приятной ностальгии, сам Андрей написал с предложением встретиться. Сообщение было нейтральным, однако Федя понимал: Андрей, наконец, созрел для разговора. Другое дело, что Федя не был уверен, что он сам к этому готов. Они оба смотрят куда-то в сторону и долго не могут начать диалог будто до этого коммуницировали они исключительно на языке, который ни для кого из них не был родным и который они уже успели почти полностью забыть. Андрей, впрочем, относительно скоро находится и предлагает закурить; Федя соглашается. — И зачем же ты меня позвал? — спрашивает Федя после первой затяжки. — Чтобы отпустить, — просто отвечает Андрей. Это заставляет Федю недоуменно сдвинуть брови. — То есть? — переспрашивает он. — Я тебя официально отпускаю, — уточняет Андрей тем же тоном, — Торжественно клянусь не видеть надежды там, где ее нет, не искать двойных смыслов и не забивать себе голову. Ухожу, оставляя тонны окурков. Ты официально свободен, женись на ком хочешь, ебись с кем хочешь, изменяй, — (это слово Андрей выделяет голосом, неумело отыгрывая роль чужой совести), — если хочешь — более это не мое дело. Федя громко вздыхает. — Ведёшь себя как ребенок сейчас, ей-богу, жест хоть и демонстративный, но уебищный, — цедит он сквозь зубы. — Я ставлю точку, — с нажимом повторяет Андрей, — Всё, больше никаких притязаний. Никаких слез в подушку и надежд, что ты расстанешься со своей очередной девушкой на неделю, никаких истерик и ебли мозгов без официального статуса отношений. Обнуление, ничего из этого не было. Или было и прошло, мы чужие люди. Или просто друзья. Или старые знакомые. Как захочешь. Но без этой непонятной хуеты. Андрей замолкает, и Федя задумывается о том, почему никто из них не сказал этого другому раньше. Последняя реплика Андрея по своей простоте изложения и убедительности могла посоревноваться с речами Линкольна, но почему-то вместо того, чтобы прийти к этому гениальному решению раньше, они несколько лет ебали друг другу мозги. — Ладно, мир, — говорит Федя, протягивая Андрею мизинец. Андрей усмехается. — Мир, Федечка, мир, — протягивает он мизинец в ответ, — Или все же Фёдор? — переспрашивает Андрей с наигранным недоумением. Федя закатывает глаза. — Не паясничай, умоляю. Андрей отвечает ему расплывающиеся улыбкой. — И какую версию мы теперь рассказываем как правду? — Ту, что про друзей, — бормочет Федя. Андрей снова усмехается. — Иронично. — Заткнись, — несколько смущённо отвечает Федя, чувствуя, как впервые за несколько лет краснеет. Тишина быстро тлеет от обсуждения однодневных инфоповодов, глупых шуток и растекающихся сплетен. В какой-то момент Андрей снова замолкает, вглядываясь в светлеющий кусочек неба между домами напротив. — Я никогда не женюсь, — произносит он, драматично откидываясь на спинку стула. — Твое мнение относительно концепта брака не изменилось, — бормочет Федя, глядя куда-то в стол. — Если бы, но дело и не в этом, — возражает Андрей. — Да брось, кого-нибудь ты себе точно найдешь, — отмахивается Федя. — Мне не нужен кто-то, и ты это знаешь. Мне каждый раз нужен кто-то конкретный. Я не из тех, кто легко отпускает. И Федя даже слишком хорошо знает об этом. — Мне надо просто отказаться от концепта построения глубокой эмоциальной связи, — продолжает рассуждать Андрей, — Смириться, что я всегда буду один. Федя демонстративно закатывает глаза. — Тебе не семнадцать чтобы такую хуйню нести. — Нет, ты не понимаешь, — произносит Андрей с легким привкусом разочарования на губах, — Мы с тобой были созданы друг для друга. Богом, вселенной, кем хочешь. Или я думал, что созданы. Или я был создан для тебя, но в Ноев Ковчег билетов продали больше, чем было мест, а потому я хоть и тварь, но по итогу без пары. — Кто-нибудь обязательно в тебя влюбится, — пытается успокоить его Федя. Андрей пожимает плечами. — В меня легко влюбиться, но меня невыносимо трудно любить, — отвечает он, закуривая очередную сигарету, — Если ты не смог, то я не знаю, кто сможет. В смысле, из тех, кого я смогу полюбить так же сильно. — Незаменимых нет, — возражает Федя. — И все разъемы одинаковы, помню, — подхватывает цитату Андрей, — Просто после тебя у меня есть чувство, что я был без пяти минут счастлив, но все сам же и разрушил. Хотя, если мыслить логически, то я, видимо, просто не должен быть счастливым по задумке. Может, в следующей жизни. Если она есть, — добавляет он несколько грустно. Феде тоже моментально становится грустно. Не потому, что он планировал перерождаться, но потому, что если они в следующей жизни и встретятся, то вряд ли друг друга вспомнят. Тишина, чувствуя их грусть, становится почти физически ощутимой и начинает давить обоим на грудь. — Понимаешь, я устал пресмыкаться в надежде получить чью-то любовь, — говорит Андрей, надрезая своими словами окутавшее их тело тишины. — Это вот ещё перед кем пресмыкается, — неохотно возражает Федя. — Я, — уверенно отвечает Андрей, — Перед тобой. Федя недоумевает. Андрей громко вздыхает. — Да Господи, я буквально визжал, когда ты мне в первый раз ответил. Я каждому твоему сообщению радовался. Я дал имена нашим будущим домашним животным, когда ты в первый раз пошутил, что стал бы со мной встречаться. Я такие воздушные замки построил, что сам Гауди бы охуел. Но толку-то, если идея с самого начала была обречена на провал. Я все понимал, но зачем-то продолжал обманываться. Сам виноват, получается. После этих слов Феде почему-то очень резко становится жалко Андрея. Конечно, он немного пьян, отчего несет полную хуйню, ведь фанатизм на грани с помешательством никогда не был синонимом лизоблюдства или хотя бы банального уважения — сколько людей с не самой здоровой психикой или подгнившим нутром портили своим партнерам жизнь, параллельно вознося их на пьедестал. Но тем не менее, Андрея чисто по-человечески жалко, как бывает жалко преданного друга (или подругу) главной героини (или героя), чья любовь в финальной сцене делится на ноль. Федя скривил бы душой скажи он, что никогда не любил Андрея. Конечно, любил, только вот в глубине души он понимал, что хорошим эти отношения не кончатся. Их стоило избегать как любого рода зависимостей — под наркотиками, может, и хорошо пишется, но это только до тех пор, пока не приходится ампутировать ногу выше колена из-за прогрессирующей гангрены. И дело абсолютно не касалось того факта, что эти отношения были однополыми: встреться Федя с похожей девушкой, он бы рассудил точно так же и наоборот — будь Андрей менее проблемным, Феде было бы наплевать какого он пола. И все равно Андрея жалко, и не потому, что вероятность, что Андрей действительно никого не найдет хоть сколько-нибудь значительна. Когда-нибудь он сможет отпустить не только на словах, когда-нибудь он вздохнет спокойно, и они, возможно, даже смогут дружить без подтекстов, но сейчас ему все ещё было больно, а Федя, как человек, оригинально обучавшийся на помогающую профессию и имеющий какое-то подобие сердца, злится на собственное бессилие. А ещё на то, что Андрей не прав. Ведь он по сути ни в чем виноват. Потому что в сложившейся ситуации никто не виноват, просто иногда так случается. Может, Нойз в чем-то прав, и где-то на задворках созвездий существует вселенная, где у них все происходит не вопреки, а как надо, но в этой вселенной Федя может различить в уголках Андрея слезинки, сигнализирующие о душевной боли: боль, может, и должна преследовать художника, однако если бы Ван Гогу не пришлось выбирать между «быть здоровым» и «написать лунную ночь и подсолнухи», он вряд ли отрезал бы себе ухо. Андрей поспешно моргает. За окном начинает вставать ещё неложившееся питерское солнце. — Соловьи поют, — зачем-то отмечает Андрей. — Ты щас хочешь сказать, что это типа дохуя красиво или что это дурное предзнаменование? — пытается поддержать беседу Федя. — Терпеть не могу соловьев, — ядовито выплёвывает Андрей. Феде остаётся лишь пожать плечами.