Should we start from here?

Быть сестрой Кьётани Кентаро - это каждое утро получать злобные взгляды вместо доброго утра, ежедневно слышать оскорбления, есть подгоревшую еду, будить парня в школу и уворачиваться от предметов, летящих в ответ, не иметь отношений, хотя ты старшая в семье, обещать родителям присматривать за ним, а потом по вечерам вытаскивать из полицейского участка. Быть сестрой Кентаро очень тяжело, обидно и неприятно, но деваться некуда, — мы одна семья, и я люблю этого идиота. Косячить парень начал после поступления в старшую школу, когда неожиданно столкнулся с множеством трудностей взрослой жизни, но решил, что сам со всем справится, от чего стал более замкнутым и нелюдимым, чем раньше. Не сказала бы, что я самая заботливая сестра на свете, но мне правда хотелось помочь хотя бы советом, хоть брат лишь отталкивал и огрызался каждый раз. И вот опять, звонок посреди ночи из полицейского участка. Почти наизусть заученный текст о том, что мой брат накосячил и нужно забрать его. Ещё до конца не проснувшись, натягиваю первые попавшиеся вещи и в прострации иду к участку. Слава богу, он находится на соседней улице. Жаль, что это ни капли не смущает моего младшего. Дежурный приветливо улыбается и даже не спрашивает, куда и зачем я пришла, сочувственно кивает. Прямо по коридору и налево в кабинет. Белобрысый покорно сидит на стуле, злобно сверкая глазами, расписываюсь внизу какой-то бумажки, извиняюсь. На упреки о дисциплине и отсутствии должного воспитания лишь развожу руками, хотя начинаю потихоньку закипать. Да, полицейский, безусловно, прав, но я не могу ничего сделать в сложившейся ситуации. Мать почти не бывает дома, да и Кентаро вряд ли станет её, как и меня, слушать. Отец ушел 13 лет назад, вот парень и бунтует как может. Брат плетётся позади меня, молчит, потупил взгляд. Я знаю, что он понимает свою вину, понимает, что я задолбалась по ночам ходить за ним. — Кен... — не успеваю даже ничего сказать, как парень перебивает: — Прости, — в голосе сквозит искреннее раскаяние. — Кентаро, я всё понимаю. Я не буду читать нотации. — единственное желание сейчас - оказаться в тёплой постели и наблюдать сны. Я жутко устала жертвовать сном, чтобы поставить закорючку в бумажке и выслушать очередную порцию нравоучений. В последнее время этот перформанс повторяется раза по 4 в неделю, это правда утомляет. Я не высыпаюсь, косячу просто потому что я устаю сильнее дома, присматривая за этим ребёнком, нежели на самом рабочем месте. Но я не хочу чтобы мать знала, не хочу её волновать. Она и так пашет как проклятая, не хватало ещё стресса от детей. Брат обнимает сзади, заставляя остановиться. Я не решаюсь совершить даже малейшее телодвижение. Такой неожиданный прилив нежности абсолютно выбивает из колеи, особенно с учётом того, сколько раз меня за эту неделю послали нахуй в ответ на предложения поесть или просьбы помочь по дому. Безусловно, очень приятно, что он вдруг решил так выразить свою благодарность, но последний раз мы обнимались, когда он был в средней школе. — Кен, у тебя что-то произошло? После продолжительной паузы парень сообщает, что его снова отстранили от занятий в школе за драку в столовой. Наверное, я даже не злюсь. Отчасти потому что мне уже звонили из школы и сообщили эту восхитительную новость. Только вот почему его задело именно это наказание среди кучи других? Не то чтобы его не волновала невозможность учиться, просто реагировал он гораздо спокойнее. Шёл на подработку, а в свободное время самостоятельно штудировал учебники. — Я знаю, мне звонил твой классный руководитель, — чувствую, как руки сжимаются вокруг меня сильнее, грозя переломать пару костей. Силы у него всегда было немерено, когда я училась в средней школе, я получила трещину в ребре благодаря такому вот способу выражения братской любви. — Полегче. Если ты мне снова ребро сломаешь, я не смогу тебя забирать из полиции, — Кентаро как током прошибло и руки разжались. Разворачиваюсь и смотрю в глаза брату, тот отводит взгляд в сторону, избегая зрительного контакта как только может. Не успеваю ничего сказать, как ночную тишину разрывает оглушительный звонок телефона. Незнакомый номер. Поднимаю трубку и слышу на том конце абсолютно непонятные мне слова. "Доброй ночи. Кьётани Оми? Ваша мать скончалась. Приезжайте в больницу P". Айфон выскальзывает из руки и с треском ударяется об асфальт. Брат непонимающе смотрит, что-то говорит. Ничего не слышу, ничего не понимаю. В ушах стоит звон, слова врача эхом повторяются в черепной коробке. Глубокий вдох, льющиеся слёзы, непонимающий Кентаро, мигающий фонарь, невозможность произнести ни слова. Все происходящее похоже на видео в 5 фпс*. Нужно взять себя в руки. Нужно. Не получается. Брат начинает злиться и нервничать. — Такси. Больница Р. — невероятных усилий стоили эти три слова. Но на большее я не способна. Просто мне нужно время, сейчас я возьму себя в руки и всё будет нормально, как и всегда. Я справлюсь, я со всем справлюсь. Я не помню как мы доехали, я не помню, что говорил врач, я не помню, сколько времени мы там провели. Я помню белую простыню, накрывающую труп матери, слово "инсульт", выведенное синими чернилами, свою подпись, оставленную чёрной пастой. Четверг и пятницу я отработала как робот, автоматически выполняя все задачи, а после взяла двухнедельный отпуск. Проблем не возникло, в связи с ситуацией и тем, что в этом году я ещё не отдыхала. Возвращаться домой стало ещё противнее, чем раньше. Темнота, тишина, заброшенность. Нет приготовленного с раннего утра ужина на всех членов семьи, нет фото, украшающих ранее стены, полупустая гостиная, раньше заставленная мебелью. Брат психовал по-своему, выкинув почти всю мебель из окна, снося рамки со стеклом отовсюду, где они находились, пробил пару стен, оставив овальные дыры от кулака. Наверное, я завидую, что он смог выпустить эмоции, потому что свои я даже не ощущаю. Внутри как будто огромная дыра образовалась. Я понимаю, что я сейчас должна чувствовать боль, обиду, отчаяние, но их нет. Ничего нет. Как и в этом доме. Поднимаюсь по ступенькам к себе в спальню и плашмя падаю на кровать. Наверное, мне просто нужно отдохнуть. Пелену сна прорывает знакомый мужской голос. — Ты блять живая вообще или нет?! Вставай, дура, —пальцы сжимают плечи со страшной силой, а дальше меня трясут, приподняв над кроватью. Желания открывать глаза нет вообще никакого, но это не прекратится. Уставше и полувопросительно смотрю на Кентаро. Тот опускает меня обратно на кровать и облегчённо выдыхает. — Я думал ты тоже отъезжать начала: почти не дышала и спала почти сутки. — Уходи, я дальше спать, — пытаюсь натянуть одеяло на голову, но другой конец чем-то прижат. — Я жрать хочу. — Так приготовь, не маленький уже. — Я... Хочу твои блинчики, — парень понижает голос почти до шёпота, явно смущаясь сказанного. — А я не хочу. Рецепты в интернете, пиздуй. Сейчас нет вообще никаких сил и желания присматривать за кем-то, заботиться и быть нянькой. Я просто хочу сбежать от всего этого. Одеяло улетает на пол, по телу пробегают мурашки от неожиданной прохлады, царившей в комнате. — И не стыдно тебе? Я вообще-то тут в одном белье. — обречённо приподнимаюсь на локтях. Брат смотрит в стену с каким-то туповато-смущенным выражением лица, явно прикладывая немало усилий для того, чтобы не повернуться. — Верни одеяло. — Не, блинчики. Сдаюсь. Он всё равно не отстанет. Приготовлю ему эти сраные блины и лягу спать дальше. Вылезаю из кровати, касаясь голыми ногами, почему-то ледяного, пола, натягиваю футболку брата, украденную у него пару месяцев назад и плетусь на кухню. Белобрысый изверг следует за мной по пятам, а затем и вовсе начинает мешаться на кухне, пытаясь помочь. — Кен, если ты будешь и дальше мне мешать, я ни черта не смогу приготовить, — парень насупленно отходит и бурчит себе под нос что-то про помощь. Тесто шипит на сковородке, Кентаро, довольный, хлебает чай. Достаю из навесного шкафа с верхней полки пепельницу отца и свои сигареты из заначки. Я пыталась бросить, не курила почти год, но, видимо, не судьба мне расстаться с тягой к никотину. А может я просто позволяю своим слабостям брать надо мной верх. Прикуриваю сигарету от плиты и облокачиваюсь бедрами на столешницу, наблюдая за тем, как тесто равномерно поджаривается. Брат тянет руку к пачке, двигаюсь вперед, чтобы пресечь действие, но тут же отстраняюсь назад. Он сам разберётся. Тем более это не первое его взаимодействие с никотином. Половина его путешествий в участок случались именно по причине курения. Парень повторяет те же действия, присаживаясь рядом на край стола и кладёт голову мне на плечо, выдыхая дым мне под нос. Слегка морщусь, затягиваюсь и переворачиваю блинчик на другую сторону. — Это тяжелее, чем я думал. Как ты справлялась всегда? — Ты о чём? — я действительно сейчас не совсем понимаю, к чему ведёт парень. — Ну, готовить, убирать, меня тянуть. Да вообще всё. Ты всегда была тут, как будто так и надо, даже она меньше для меня делала. — Мама работала, чтобы ты смог поступить в хороший университет, — тяжелый громкий вздох-всхлип вырывается из груди. — Да, она пропадала на работе, почти не видела тебя, но она старалась ради твоего хорошего будущего. Ведь моё не сложилось, а ты подавал надежды. Горькая усмешка и одинокая слеза, стекающая по щеке, тут же размазанная пальцем. Едкий дым прожигает горло, слишком глубокая затяжка оседает в лёгких чем-то очень тяжелым. Руки слегка потряхивает, а в горле стоит ком, который невозможно проглотить. Бычок ложится в пепельницу, складываю готовый блин на горку остальных, выключаю газ и вручаю блюдо брату в руки. — Извини, у меня нет сил. Приятного. — забираю с собой пепельницу с сигаретами и возвращаюсь в свою комнату. Не знаю, сколько я просидела, завернувшись в одеяло и скуривая одну сигарету за другой, погружённая в мысли о прошлом. О том, как в один день я вернулась домой из школы, а отца не было дома. Не было и ни одной его вещи, а все фотографии с ним были перевернуты. О том, как мать первый раз уехала в командировку на месяц, оставив меня, подростка, с братом, о котором нужно было заботиться. Никогда не забуду её слова о том, что я должна помогать ему во всём, ведь он такой хороший мальчик. Вспомнился момент, когда я закончила школу, а мама сказала мне идти работать и забыть про поступление в университет, ведь нам нужны деньги. А я так хотела поехать в Токио, отучиться на экономиста. Мне всегда нравились цифры, уравнения, сложные примеры. Тогда я думала, что смогу зарабатывать много и жить в своё удовольствие. Но мечты разбились о суровую реальность. Всё было поставлено на моего брата, а не на меня. Со временем мать почти перестала появляться дома, готовя только этот злосчастный ужин на троих, но не приходила по вечерам, ночуя на работе. Если с утра на плите не стояла сковородка, то на столе лежал конверт с малым количеством денег. Не было даже записки, но я знала, что на эти деньги мы должны прожить месяц. Я научилась экономить на всём, знала где и когда скидки, знала наизусть, когда заплатить по счетам, а когда прийти поддержать брата на матче, добираясь до школы пешком по сорок минут, потому что денег на проезд просто не было. Мне было 15. Я хотела просто веселиться с друзьями, гулять после школы и ходить в клубы после уроков. На мой 16-тый день рождения я получила выговор по телефону за то, что не постирала вовремя волейбольную форму Кентаро. На 17й мать избивала меня до синяков и крови, узнав про то, что я после уроков гуляла с одноклассниками, а не помогала брату с уроками. 18й день рождения я провела в одиночестве, сбежав из дома и найдя открытую крышу высотки. Было тихо и спокойно. Один из немногих раз, когда я смогла расслабиться и не переживать о ком-то, не волноваться о том, что будет потом.

Я не позволю узнать ни о чём из этого брату. Он не должен чувствовать себя виноватым, он тут не при чём.

Дверь в комнату открывается с тихим скрипом. На пороге стоит Кентаро с миской и палочками в руках. — Я знаю как ты любишь собу с курицей терияки. Я пытался приготовить, — садится рядом на пол и протягивает тарелку. Пахнет действительно вкусно. Пробую маленький кусочек. Божественно. — Когда ты научился готовить? Парень лишь лукаво подмигивает и вытягивает ноги вперед, облокачиваясь спиной на кровать. Есть особо не хочется, так что запихиваю в себя ещё немного и отставляю тарелку в сторону. — Почему ты никогда не упоминала, что я приёмный? Резко поворачиваюсь к Кентаро и обалдевше смотрю в карие глаза, в которых ни капли разочарования и удивления. — Да-да, я общался с юристами по поводу наследства, да и давно догадывался. — Мне было запрещено упоминать об этом, — вовремя прикусываю язык, чтобы не сболтнуть лишнего. У нас с братом разница не такая уж и большая, 2 года, но уже тогда я прекрасно понимала, что ребёнок в доме не появляется из ниоткуда. Мне было 5 лет, когда отец осторожно завёл со мной разговор о том, хочу ли я братика. А вскоре в семье появился шумный, яркий ребёнок, на которого было обращено всё внимание родителей. Вероятно, в силу возраста, я не сразу поняла, чем грозило появление ещё одного сожителя в нашей семье, а потом как-то свыклась, привязалась. Да и сам Кентаро был добрым, искренним и чутким, на него невозможно было злиться. — Тебя это беспокоит? — внимательно изучаю медово-карие глаза. — Не совсем это, — парень отрицательно мотает головой и задумчиво заламывает пальцы рук. — Расскажешь, как будешь готов. — давить на него у меня никогда не получалось, а вытаскивать насильно какую-либо информацию не представлялось возможным. Последняя сигарета из пачки оказывается зажата между пальцами, огонёк зажигалки мерно покачивается от колебаний воздуха в комнате. Маленькое помещение тут же вновь наполняется дымом, струящимся к потолку и там развеивающемся.