Снегопад

Прошло два месяца. Два месяца, как мы выбрались из того подвала. Два месяца, как нашли тела Ани, Жени и Димы. Два месяца, как я впервые проснулась в объятиях Лины. А следствие стояло на месте. Сергей вызвал нас в участок в середине марта, когда снег наконец начал таять, обнажая грязный, промёрзший асфальт. Мы с Линой приехали вместе — теперь мы почти всегда были вместе. Она держала меня за руку на заднем сиденье такси, её пальцы переплетались с моими, но в этом жесте уже не было той отчаянной, спасательной нежности первых дней. Было что-то более спокойное, устоявшееся. И одновременно — тревожное. — Что-то случилось? — спросила я, заметив, как Лина сжимает губы, глядя в окно. — Не знаю. Но Сергей сказал «поговорить». За два месяца он ни разу не звонил просто так. Кабинет Сергея провонял кофе и старыми папками. Он выглядел старше — под глазами залегли тени, на столе громоздились распечатки, а в пепельнице дымилась забытая сигарета. — Садитесь, — он кивнул на стулья. — И приготовьтесь к тому, что вам не понравится. Я села, чувствуя, как внутри всё сжимается. Лина положила ладонь мне на колено — жест, ставший привычным, почти рефлекторным. — По делу... ничего, — сказал Сергей, глядя на нас устало, но без привычной уже профессиональной бесстрастности. — Отпечатков в доме — ноль. Ни в подвале, ни на лестнице, ни в комнатах, где вас держали. Как будто там никто не ходил. Бинты и ткани, которые вы нашли, — серийное производство, таких миллионы. Перекись — аптечная, без реквизитов. Нож вы прихватили с собой, как помните — на нём только ваши отпечатки. — Это всё? — спросила Лина тихо. — Нет. Экспертиза показала, что порезы на шеях Ани и Жени сделаны с большой силой и, скорее всего, не стандартным ножом, а чем-то более широким, возможно, охотничьим тесаком. Таких в городе сотни. Ампутация рук — криминально чистые срезы, словно их делал хирург. Или мясник с опытом. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Лина сжала мою руку. — Свидетелей нет, — продолжил Сергей. — Камер на подъездах к той дороге нет. Машину, которая вас туда привезла, не нашли. Поиски по базам данных ничего не дали, — он вздохнул и откинулся на спинку стула. — Проще говоря, мы в тупике. В кабинете повисла тишина. За окном шуршали шины машин. Я слышала, как бьётся моё сердце. — То есть вы его не найдёте? — спросила я. Голос не дрожал — он был пустым. — Я не говорю «не найдём». Я говорю «пока нет». Но если честно... — Сергей потёр лицо ладонями. — Такое впечатление, что этот человек вообще не оставляет следов. И это, девочки, самое страшное. Не то, что он жесток. А то, что он — профессионал. Или призрак. Мы вышли из участка в серый, промозглый день. Лина закурила — она редко курила, только когда сильно нервничала. Я стояла рядом, глядя, как тает грязный снег на ступенях. — Призрак, — повторила я. — Красивое объяснение для того, что мы не в безопасности. Лина выдохнула дым в сторону мокрого неба. — Он где-то там. Тот, кто нас поймал. Кто убил их. Кто — я до сих пор не могу поверить — мог быть в том доме, пока мы спали. — Или среди нас, — тихо добавила я. Лина резко повернулась ко мне. — Ксюша. Нет. Ты это серьёзно? Я не ответила. Мысли о Мише с его карими глазами, с его ростом, с порезом на руке, который появился слишком вовремя... Я отгоняла их два месяца. Но вдруг они вернулись. — Поехали домой, — сказала Лина, бросая окурок в урну. — Не здесь. «Домой» для нас теперь значило к Лине. В её двушку на окраине, где на кухне всегда пахло кофе и где мои вещи постепенно заняли половину шкафа. Я переехала к ней через три недели после той ночи — просто взяла сумку и осталась. Моя пустая квартира казалась мне склепом. Вечером мы лежали на диване, смотрели в потолок. Телевизор работал фоном, но никто его не слушал. Лина гладила мои волосы, а я думала о том, как сильно изменилась наша жизнь. И не только из-за дела. — Одуванчик, — сказала она негромко. — Я хочу спросить тебя кое о чём. — М-м-м? — Ты боишься его? Я замерла. Вопрос был не о том убийце. Или о нём, но не только. — Того, кто это сделал? — уточнила я. — Да. — Боюсь. Каждый день. Каждую ночь, когда темнеет за окном. Иногда мне кажется, что он смотрит на меня оттуда, — я кивнула в сторону тёмного окна. — Но сейчас... я боюсь не только за себя. Я боюсь за тебя. Лина обняла меня крепче. — Я тоже боюсь. Но вместе нам не так страшно. Правда? Я повернулась к ней, встретила её взгляд. В её глазах не было того отчаянного, жадного огня той первой ночи. Было что-то более глубокое — усталое, но твёрдое. Как корень старого дерева. — Правда, — прошептала я. Мы поцеловались. Медленно, почти траурно. Не так, как в ту ночь, полную алкоголя и истерики. А так, словно заключали договор — оставаться рядом, пока всё это не кончится. Или не кончимся мы. Через три дня Сергей снова позвонил. Голос у него был растерянный — такого я ещё не слышала. — Ксюша, — сказал он. — У нас... новое. — Что? — Пропала Катя. Вчера вечером вышла из дома и не вернулась. Полиция ищет. Её телефон отключён. У меня оборвалось сердце. Я стояла посреди кухни, сжимая телефон так, что пальцы побелели. — Лина! — крикнула я. — Лина, выходи! Она появилась из спальни, на ходу застёгивая джинсы. — Что? — Катя пропала. Лина замерла. На её лице медленно проступило то же выражение, что и тогда, в подвале — когда мы нашли тела. Только теперь оно было глубже. И страшнее. — Это не случайность, — сказала она. Я знала. Это не было случайностью. Сергей сообщил нам позже, что Катю нашли через два дня. Живой. Она сидела на скамейке в парке, в одном платье, босиком, на морозе, и не помнила, где была. Руки её были чисты. Ни порезов, ни ушибов. Она просто... исчезла. А потом появилась. — Я не помню, — твердила она в участке, глядя в одну точку. — Я вышла за хлебом. А очнулась на скамейке. Я смотрела на неё и чувствовала, как в груди разрастается холод. Не тот холод, который был тогда, в подвале. Другой. Более липкий. — Лина, — прошептала я позже, когда мы шли домой. — Он нас не отпустил. Он всё ещё рядом. Лина молчала. Она взяла меня за руку и сжала её так сильно, что хрустнули кости. — Значит, будем ждать. И смотреть в оба. Снегопад закончился. Но зима не думала уходить.