Снегопад

Катю нашли через два дня. Живую. Она сидела на скамейке в городском парке, босиком, в одном платье, на по-весеннему холодном ветру. Волосы спутаны, глаза остекленевшие, губы синие. Когда её накрыли курткой и повезли в участок, она не проронила ни слова, только молча смотрела в одну точку. В отделении она заговорила. Но это был не голос — сплошной надрыв. — Я ничего не помню! Ничего! — Катя билась в истерике, её трясло так сильно, что врачи боялись ставить укол. — Я вышла за хлебом. За обычным хлебом! А потом… темнота. И очнулась на этой чёртовой скамейке! Я сидела в коридоре, прижавшись к Лине плечом, и слушала этот крик сквозь закрытую дверь. Голос Кати был чужим — металлическим, ломким, словно она сама не верила в то, что говорит. — Это он, — прошептала я. — Тот, из подвала. Он забрал её. И отпустил. Зачем? Лина молчала. Её пальцы сжимали мои, но она не смотрела на меня. Она смотрела на дверь кабинета, и в её глазах застыло то, что я не могла прочитать. Катю отпустили под подписку о невыезде. Сказали матери присматривать. «Никаких травм, никаких следов насилия, просто амнезия», — развёл руками Сергей. Он выглядел уставшим, почти разбитым. — «Мы проверим, конечно, но… девочки, вы же понимаете. Доказательств нет». Доказательств не было. Через три дня после этого позвонил Миша. — Ксюш, — голос у него был странный. Не то испуганный, не то решительный. — Я уезжаю. Я замерла, прижав телефон к уху. Мы сидели на кухне с Линой, пили кофе, точнее, я пила, она грела ладони о кружку и молча смотрела в окно. — Куда? — спросила я. — В другой город. Далеко. Хочу начать всё сначала. — Ты с ума сошёл? — я вскочила, опрокинув ложечку. Лина повернулась ко мне, но промолчала. — Убийца на свободе, Катя в амнезии, а ты сваливаешь? — Ксюша… — он запнулся. — Я не могу больше здесь. Каждую ночь мне снится Дима. И Аня с Женей. Я… я просто не вывожу. — Мы все не вывозим! — закричала я в трубку. — Но мы же команда, чёрт возьми! В трубке повисла тяжёлая тишина. Потом Миша выдохнул: — Извини. Я уже всё решил. Он повесил трубку. Я стояла, сжимая телефон, и чувствовала, как внутри закипает злость. Я повернулась к Лине. — Ты слышала? Он уезжает. Бросает нас. Лина посмотрела на меня спокойно. Слишком спокойно. — Может, он прав, — сказала она. Я не поверила своим ушам. — Что? — Каждый имеет право уехать, Ксюша. Ты не можешь держать людей силой. Я не ответила. Развернулась и пошла к дороге. Лина догнала меня, схватила за руку. — Не молчи. Я просто… — Просто что? — я выдернула руку. — Просто поддерживаешь его, а не меня? — Я никого не поддерживаю. Я говорю, как есть. Мы не говорили всю дорогу до её квартиры. Дома я скинула куртку прямо на пол и ушла на кухню. Лина зашла следом, встала у плиты, спиной ко мне. — Ксюша, давай не ссориться, — голос у неё был усталый. — Мы обе на нервах. — А кто не на нервах? — я упёрлась руками в стол. — Ты предлагаешь разбежаться? Как Миша? Как все? — Я предлагаю не срываться на мне. — А на ком мне срываться? — я повысила голос. — На стенах? На Сергее, который ничего не может? На той твари, которая убивает и уходит? Лина резко повернулась. Её глаза блестели. — Ты думаешь, мне не страшно? Думаешь, я не хочу уехать и забыть всё? Не хочу! — Так уезжай! — крикнула я. — Вали за Мишей! — Прекрати. — Нет, это ты прекрати! Ты всегда такая спокойная, такая правильная! А я… я не могу больше притворяться, что всё нормально! Лина шагнула ко мне. — Никто не притворяется. Я просто пытаюсь держаться. Ради нас. — Ради нас? — я усмехнулась. — А что нас? Два месяца адреналина и общих кошмаров? Это не отношения, Лина. Это травма. Она замолчала. Мне показалось, что сейчас заплачет. Но она не заплакала. Только сжала губы и отвернулась к окну. — Уходи, — тихо сказала она. — Если хочешь. Но потом не возвращайся. Я не стала отвечать. Вылетела из кухни, на ходу натягивая куртку. В прихожую за ней, вешалка упала. Я машинально накинула на шею шарф. Красный. Тот самый, который Миша подарил мне два года назад. Я почти забыла о нём, но пальцы сами легли на мягкую шерсть. Я вышла на улицу. Ветер ударил в лицо. Сумерки сгущались, фонари ещё не зажглись. Я пошла в сторону набережной, просто вперёд, чтобы не слышать внутреннего голоса, который твердил: «Ты дура. Ты её любишь. Вернись». Я не вернулась. Мысли метались как угорелые. «Она меня не понимает. Или я её? Может, мы действительно слишком разные? Всё, что нас связало — это тот подвал. А без ужаса — что остаётся?» Я остановилась у перекрёстка, вдыхая сырой, предвесенний воздух. Рука машинально теребила край шарфа. — Ксюша! Голос. Знакомый. Кажется, женский. Я резко обернулась на звук, и в тот же миг ослепительная вспышка ударила по затылку. Я не успела вскрикнуть. Не успела испугаться. Только почувствовала, как ноги подкашиваются, и мир валится куда-то вбок — вместе с фонарями, небом и серыми домами. И темнота.