Снегопад

Суд назначили на начало декабря. Мы с Линой приехали за час, в серых пальто и с одинаково напряжёнными лицами. Сергей ждал нас у входа: в костюме, при галстуке, с папкой, от которой пахло типографской краской и кофе. — Как настроение? — спросил он, пожимая нам руки. — Как перед прыжком с крыши, — честно ответила я. Лина сжала мою ладонь. — Но мы не прыгнем. Мы просто будем смотреть, как падает она. Зал суда оказался маленьким, душным, с высокими окнами, в которые вяло пробивался декабрьский свет. В стеклянной клетке сидела Катя. В серой тюремной робе, без макияжа, с гладко зачёсанными волосами. Она выглядела на десять лет старше. И совсем чужой. Я села на скамью для свидетелей, Лина рядом, Сергей справа, с блокнотом. Ещё несколько человек: мать Кати, которая плакала, адвокат с жидкими усами, судья с усталыми глазами. Началось. Прокурор задавал вопросы. Мы отвечали — по очереди, от первого лица, стараясь не смотреть на клетку. Но каждый раз, когда мой взгляд падал на Катю, она смотрела на меня. Не отрываясь. С ненавистью. Я рассказывала про подвал. Про тела. Про то, как она стояла на крыше с пистолетом. Про шарф. Голос не дрожал. Внутри было пусто и холодно, как в том самом подвале. После третьего часа судья объявил перерыв. — Двадцать минут, — сказал он и вышел. Лина дёрнула меня за рукав. — Пошли. — Куда? В буфет? — В туалет. Только не в тот, где все. Она потянула меня в конец коридора, где тускло горела лампа и пахло хлоркой. Заперла дверь на щеколду. — Ты чего? — спросила я. — Не знаю. Не могу больше. Не могу сидеть и смотреть на неё. Не могу делать вид, что у меня всё внутри не выворачивается. Она прижала меня к стене, уткнулась лицом в мою шею. Я обняла её, гладя по спине. — Тише, тише… — Я люблю тебя, — прошептала она горячо, почти зло. — И ненавижу её за то, что она пыталась забрать тебя у меня. — Не забрала. — А могла. Если бы Миша не пришёл… — Не думай об этом. Я взяла её лицо в ладони и поцеловала. Она ответила — жадно, голодно, как тогда, в первую нашу ночь. Только без алкоголя. Только с осознанием того, что мы живы, что Катя там, за дверью, в клетке, и что мы победили. В кабинке туалета было тесно. Мы стащили друг с друга пальто, расстегнули пуговицы, не разрывая поцелуя. Лина подхватила меня под ягодицы, я обвила ногами её талию, прижимаясь всем телом. Стыдно не было. Страшно тоже. Нам обеим нужно было это — почувствовать жизнь. Боль. Жар. Доказать себе, что мы ещё здесь, что никто не умер, что мы есть друг у друга. Это было быстро. И громко. И идеально. Когда всё кончилось, я прижалась к Лине мокрой щекой. — У нас красные лица, — прошептала она, усмехнувшись. — И волосы спутаны. — Плевать. Она расчесала меня пальцами, я — её. Привели в порядок, насколько это вообще было возможно. — Идём, — сказала Лина, открывая дверь. — Ещё минута, и нас хватятся. Мы вернулись в зал как раз к концу перерыва. Сели на свои места, стараясь дышать ровно. Но щёки горели, губы припухли, и я чувствовала взгляды. Сергей посмотрел на нас, хмыкнул и ничего не сказал. А Катя — она смотрела. С ненавистью. С такой силой, что, казалось, сейчас стёкла треснут. — Что с вами? — прошипела она, когда судья вошёл и объявил продолжение. — Вы… вы красные! Вы ходили туда трахаться, да?! В зале стало тихо. — Какого хрена, Катя? — мать попыталась её успокоить, но Катя вскочила, загремев наручниками. — Я знаю! Я вижу! У них лица развратные! Они лесбиянки! Они трахались в туалете, пока меня здесь судят! — Подсудимая, прекратите! — стукнула молотком судья. — Нет, не прекращу! Это же ненормально! Это извращение! Как вы не видите? У них не традиционные отношения! Их надо… их надо… — Адвокат, успокойте подзащитную! — рявкнул прокурор. — Заткнитесь, — сказала я. Тихо. Но все услышали. Катя замерла с открытым ртом. — Заткнитесь, Катя, — повторила я, глядя ей в глаза. — Мои отношения никого не касаются. Тем более вас. А вас сейчас должны приговорить к пожизненному. За убийства. За шантаж. За то, что вы пытались отправить меня с крыши. Так что оставьте свои грязные мысли при себе. Идите в камеру и думайте там. О том, что вы потеряли. Навсегда. В зале повисла мёртвая тишина. Судья медленно выдохнула. — Уведите подсудимую в зал заседаний. Объявляю перерыв до вынесения приговора. Катю увели. Она не сопротивлялась, только смотрела на меня с такой злобой, что я почти физически её ощущала. Но она уже ничего не могла сделать. Её власть кончилась. Всё кончилось. Лина взяла меня за руку под столом и крепко сжала. — Ты супер, одуванчик, — прошептала она. Я не ответила. Смотрела на дверь, за которой скрылась Катя, и чувствовала: внутри пустота. Не триумф. Не облегчение. Только конец долгой, тяжёлой дороги. Через час судья вернулась. — Пожизненное лишение свободы, — сказала она, глядя Кате прямо в глаза. — Без права на досрочное освобождение. Катя не закричала. Не заплакала. Она просто опустила голову и безвольно пошла за конвоирами. Мать её рыдала в голос. Сергей похлопал меня по плечу. Прокурор собрал бумаги. А мы с Линой вышли на холодное крыльцо, где падал мелкий, противный снег. И закурили — обе, хотя Лина бросила, а я и не курила по-настоящему. — Пожизненное, — сказала Лина, выдыхая дым. — Справедливо. — Справедливо, — повторила я. И почувствовала, как по щеке течёт слеза. Не от боли. От усталости. От того, что это правда кончилось. Лина обняла меня, прижала к себе, укрывая от ветра и снега. — Поехали домой, одуванчик. — Поехали. Мы сели в такси. Я положила голову ей на плечо и закрыла глаза. За окном мелькали мокрые улицы, светофоры, люди, которые никогда не узнают, что было сегодня в душе у нас. И я подумала: пусть не узнают. Пусть живут своей спокойной жизнью. А у нас теперь есть только мы. И это не так уж мало. — Я люблю тебя, — прошептала Лина в мои волосы. — И я тебя, — ответила я. Снегопад кончился. Окончательно.