Снегопад

Полгода спустя. Мы сидим на том же подоконнике, где я когда-то курила и смотрела на детей внизу. Только теперь это подоконник Лины — нашей общей квартиры. Да, мы переехали. Не могли оставаться в том месте, где каждая стена помнила ссоры, слёзы и ту самую ночь. За окном снова снег. Но он другой — не тот, удушающий, из подвала. Не тот, метельный, с крыши. Он лёгкий, почти пушистый, и тает, едва коснувшись тёплого стекла. Лина стоит у плиты, варит кофе. Теперь она не курит — бросила после того, как Сергей сказал, что у Кати нашли билеты на поезд в другой город. Она собиралась сбежать, если бы я прыгнула. Или если бы мы её не вытащили. — Одуванчик, — Лина ставит передо мной чашку. — Ты опять зависла. — Думаю, — отвечаю я. — О Мише. Она садится напротив, берёт мою руку в свою. — Я тоже часто о нём думаю. Его похоронили через неделю после того, как всё кончилось. На кладбище было мало народу: мы, его мать, пара старых друзей. Сергей пришёл с цветами. Сказал, что запись с диктофона и камера с пояса полностью раскрыли дело. Катя не отпиралась. Она сидит в СИЗО, ждёт суда. Ей грозит пожизненное. Я не чувствую облегчения. Только тяжёлую, ноющую пустоту. — Она убила не только их, — говорю я. — Она убила в нас веру в то, что люди по умолчанию хорошие. Лина сжимает мою ладонь. — А знаешь, чему меня научила эта история? Не тому, что хороших нет. А тому, что хорошие — есть. Ты. Миша в конце. Даже Катя — когда она висела на краю и молила о помощи, она была просто человеком, который страшно ошибся. И теперь расплачивается. — Ты говоришь слишком умно, — я улыбаюсь краем губ. — Психолог, блин, — она тоже улыбается. — Сергей сказал, наши показания — лучшие за всю его карьеру. Я отпиваю кофе. Горько. Но привычно. Мы с Линой теперь ходим к психологу вместе. Сначала я была против, казалось, что это слабость. Но сейчас понимаю: наши раны слишком глубоки, чтобы зализать их самостоятельно. Мы учимся жить заново. Доверять. Не вздрагивать от каждого шороха за спиной. Иногда мне снятся сны. Подвал. Крыша. Голос Кати: «Делай ещё шаг вперёд». Я просыпаюсь в холодном поту, и Лина обнимает меня, говорит, что я в безопасности. Что всё прошло. И я верю. — Знаешь, — говорю я, глядя на снег, — я тогда, на крыше, поняла одну вещь. — Какую? — Я не прыгнула не потому, что была сильной. Я не прыгнула, потому что знала: ты придёшь. Даже когда мы поссорились, даже когда я ушла. Я знала, что ты будешь искать меня. Лина смотрит на меня долгим, тёплым взглядом. — И правильно знала, — тихо отвечает она. — Я всегда буду искать тебя, одуванчик. Даже если ты не захочешь, чтобы тебя нашли. Я ставлю чашку, перегибаюсь через стол и целую её. Медленно, не спеша. Так, как целуют не в порыве страсти, а когда хотят сказать «спасибо». И «я здесь». И «пожалуйста, не уходи». Она отвечает, и в этом поцелуе — наш новый год. Наша новая жизнь. Без трупов, без шантажа, без подвалов. За окном снегопад кончился. Выглянуло солнце — слабое, бледное, похожее на мятую фольгу. Я отрываюсь от Лины и смотрю на её лицо. Она улыбается, и в её глазах моё отражение. — Я люблю тебя, — говорю я. Впервые. Вслух. Она не удивляется. Кажется, ждала этого так же долго, как я — не решалась. — Я тоже тебя люблю, Ксюша. С самого подвала. С того самого «одуванчика». Я кладу голову ей на плечо. Снежинка тает на стекле. И впервые за долгое время мне кажется, что мы справимся. Конец.