Смертный бог.

После шторма наступила тишина. Когда они проснулись, легкий морской бриз смыл все свидетельства мимолетного гнева божественной муки и ярости. Ты предаешь себя, Скарамучча. Скарамучча уставился в стену, его руки неуверенно полировали анемо глаз бога, лежащий у него на коленях. Посмотри на себя. Жалкое подобие твоей матери. Кажется, ты не был и никогда не будешь ничем большим, чем это. И ты влюбляешься в другого смертного, который обречен покинуть тебя так же легко, как и остальные. Ты ничему не научился. Ты обречен повторять те же ошибки, что и всегда. Молись, чтобы следующий погребальный костер, который ты разожжешь для этого мальчика, был достаточно горячим, чтобы убить и тебя тоже. — Просто заткнись! — Скарамучча швырнул глаз бога в стену, заставив замолчать свои мысли. К сожалению, глаз бога тоже не дал трещин. — Я не помешал? — сказал Кадзуха, нерешительно открывая дверь, словно готовясь к тому, что Скарамучча выкинет что-нибудь еще. Предвестник нахмурился, откашлялся и повел себя так, словно этой его вспышки гнева всего за несколько секунд до появления другого юноши вовсе не произошло. — Почему ты здесь? — Ах, значит, я нежеланный гость. — Можно и так сказать. Отвечай на вопрос. — Я пришел сказать тебе, что мы причалили. Скарамучча молча поднялся, подошел к дверному проему и поднял глаз бога, все еще лежащий на земле. Затем он поднял руку, словно собираясь бросить его еще раз. Кадзуха, защищаясь, закрыл дверь. — Оставь меня. — И позволить тебе гнить там вечно? — Он позвал из-за стены, его голос был приглушенным, но очень отчетливым в пространстве головы Скарамуччи. — Да. Кадзуха снова повернул ручку, побудив Скарамуччу еще раз бросить глаз бога в качестве предупреждения. Хотя, к его удивлению, рука Кадзухи появилась из едва приоткрытой двери и схватила глаз бога прежде, чем он успел удариться о стену. — Это действительно было необходимо? — Скарамучча нахмурился, на него это не произвело впечатления. — Если бы ты просунул голову в дверь, тебе не пришлось бы ловить его вслепую. — Возможно... Но тогда пришлось бы делать это зубами. Скарамучча этого не отрицал. Кадзуха проскользнул в комнату Скарамуччи и закрыл за собой дверь. — Если ты расскажешь мне еще одну историю, я задержусь ради тебя. — Ты говоришь это просто потому, что хочешь избежать своих собственных обязанностей. Кадзуха проигнорировал комментарий. — Путешественник желает отвезти тебя в Инадзуму. А до тех пор у нас есть немного времени, чтобы делать все, что нам заблагорассудится. Тебе легко говорить, не ты встречаешь свою мать спустя пятьсот лет. Ужас скапливался в желудке Скарамуччи, как чан с кислотой, медленно разъедающий его изнутри. Это было глупое, детское чувство, но в тот момент он предпочел бы умереть, чем снова встретиться с ней лицом к лицу. Если горе от того, что он существует, не убьет его, то тот стыд, который он испытает, столкнувшись с ней лицом к лицу, убьет наверняка. Хотя, возможно, Кадзуха действительно знал. Возможно, именно из-за жалости он казался таким открытым для того, чтобы проводить время со Скарамуччей. Черт возьми, в таком состоянии, в каком был сейчас Скарамучча, еще немного стыда было ничем по сравнению с тем, что он уже испытывает. Скарамучча обдумал свои варианты. Если бы он поднялся на палубу, то его тоже могли бы заставить заняться чем-то продуктивным. — Ладно. Что ты хочешь знать? Кадзуха улыбнулся и положил свой меч на стол рядом с ними. — Ну, они называют тебя Сказителем, не так ли? — Нет. — Нет, в смысле...? — "Нет" в смысле "я не буду петь, независимо от того, сколько мечей ты вонзишь в мое туловище." — Жаль... — Кадзуха сел на стол. — Что ты думаешь о разнообразии природы Инадзумы? — Что, блядь, ты вообще несешь? — Путешественник сказал мне, что ты тоже странствовал. Что ж, это еще мягко сказано. — Только по необходимости, — он все-таки начал говорить. — И почти никогда по Инадзуме. Мне не были здесь рады. Это, казалось, только еще больше подогрело интерес Кадзухи, как человека, который по большей части видел только Инадзуму. — Расскажи мне о том, что ты видел. Скарамучча чувствовал себя неловко от взгляда таких детских, выжидающих глаз. Тем не менее, Кадзуха был открыт своему сердцу и интересам, и Скарамучча с чистой совестью не позволил бы себе потратить это впустую. — Это все равно что попросить меня выбрать любимую книгу. Что-то конкретное ускользает от меня. Или любимая песня, или любимый ребенок — мы все знаем, что ответ есть, но у нас отнимают способность сделать это либо из-за воспоминаний, либо из-за уважения. — У тебя нет любимого места? Скарамучча подумал об этом. Его многословная погоня за целью действовала как шоры на глаза лошади; у него никогда не было времени, несмотря на его бессмертную продолжительность жизни, думать о таких вещах. Конечно, у него было нелюбимое место, но не самое любимое. — Хм... — пробормотал Кадзуха себе под нос. — Это сложный вопрос, так что не обращай на меня внимания. Я тоже не думаю, что смог бы выбрать фаворитов. — Ты не можешь, потому что во всем находишь что-то, что тебе нравится. Я не могу, потому что вообще не могу найти ничего, что мог бы полюбить. — Осмелюсь сказать, ты еще не позволял себе этого. — Неважно. — Обычно он воспринимал такие попытки очеловечить его как оскорбление. Кадзуха хмыкнул, как будто “неважно” Скарамуччи тоже было ответом. Затем, в истинной манере Кадзухи, он сбросил на Скарамуччу еще одну бомбу: — Что ты будешь делать, когда встретишь свою мать? Скарамучче пришлось взять себя в руки после внезапной смены темпа разговора. — Хотел бы я знать. Мне все равно. Ни Кадзуха, ни сам Скарамучча не купились на эту вопиющую ложь. — Ты поговоришь с ней? Скарамучча пожал плечами. Руки Кадзухи по-прежнему лежали на коленях. Он не был уверен, как утешить Скарамуччу — тот, похоже, был не из тех, кто ценит физические формы привязанности, к которым так привык Кадзуха. — Жаль, что я не знаю правильных слов, чтобы утешить тебя, — сказал он. Его лучшим утешением была роль слушателя, хотя именно в такие моменты, как этот, когда он знал, что Скарамучче нужно что-то услышать, Кадзуха отчаянно хотел быть таким же красноречивым, как Горо или Бэй Доу. Они могли командовать, руководить армией и мотивировать людей одними словами. Кадзуха едва мог выдержать взгляд более чем одного человека за раз, не говоря уже о том, чтобы заявить о своем присутствии с такой силой. — Таковых нет, — пусто ответил Скарамучча. — Если тебе нужно... Выразить свое недовольство, я здесь. Возможно, у меня нет слов, которые я мог бы сказать, но думаю, что у тебя их много. Скарамучча открыл рот, собираясь отказаться от его предложения, но на мгновение остановил себя, его отчаянное желание быть понятым смешалось с тем, как легко было доверять Кадзухе. Хотя, когда он думал о том, на что бы ему пожаловаться, он не мог придумать ни одной вещи. Всегда было слишком трудно упростить пятьсот лет страданий. Это, или в самой Эи было мало того, что он мог критиковать — только тот единственный поступок, когда она бросила его; этот один единственный поступок лег в основу остальных его горьких обид, и все они были направлены против простого представления о матери, которая предала его. — Больше так не говори. Это просто заставляет тебя звучать снисходительно. — Как я, простой смертный, могу покровительствовать почти богу? — Тон Кадзухи приобрел лукавые нотки по мере того, как он чувствовал себя комфортно рядом со Скарамуччей. — Хотя, полагаю, в данный момент я мог бы с таким же успехом обращаться к тебе как к равному. Скарамучча фыркнул. — С каких это пор ты стал таким смелым в своих словах? — Когда я впервые встретил тебя, я ведь перекинул тебя через плечо— Или ты видишь провокации не только в действиях, но и в словах? — Ты ходишь по тонкому льду. Валяй, выебывайся, я покажу тебе кое-что из ”почти-бога", которого ты, кажется, вообще не боишься. — Так угрожающе... — Кадзуха рассмеялся, прислоняясь спиной к стене и расслабляясь. — Стоило мне подумать, что мы могли бы найти какую-то общую почву, носитель анемо с носителем анемо. — Ты просто хочешь увидеть, как я, как новорожденный олень, учусь ходить, думая превратить мой первый раз использования анемо в зрелище. — Возможно. — Признай это. Кадзуха спрятал улыбку. — Ты читаешь меня, как открытую книгу. — Ну, если ты настаиваешь... Кадзуха замолчал, оживившись, чтобы посмотреть на Скарамуччу и оценить его искренность. Если бы Кадзуха разбирался в людях так же хорошо, как в погоде, он бы раскусил маленькую выходку Скарамуччи. — Прошу прощения? — он сказал. Скарамучча подавил улыбку. — Послушай... Никто не должен знать об этом. Ты. Я. Лазарь, — подыграл Скарамучча. Увидев, что почти убедил Кадзуху, он продолжил: — Не смотри на меня так. В конце концов, я должен научиться. Это было вполне правдоподобно. Кадзуха моргнул, отвлекаясь хода мыслей, которым увлекся — он не ожидал такого предложения от Скарамуччи и встретил его с большим подозрением. — ... Конечно, ладно, — тихо сказал Кадзуха, не совсем уверенный в себе. — Кто я такой, чтобы отвергать нуждающегося в руке помощи? Да… Дааааааа… Маниакально подумал Скарамучча. Верно. Неужели ты настолько великодушный? На самом деле, ты такой же дурак, как и все молодые люди. Ты хочешь меня так сильно, что выглядишь глупо. Между тем, Кадзуха задумался, вероятность того, что молния ударит в одну и ту же рыбу в море тысячу раз подряд, все еще значительно больше, чем вероятность того, что Скарамучча в данный момент говорит правду… но я бы предпочел подыграть, чем встретиться лицом к лицу с похмельем капитана Бэй Доу.

***

— В моем представлении разница между электро и анемо подобна мечу и копью; хотя у них есть фундаментальное сходство, чем больше ты осваиваешь одно, тем менее знакомой становится техника другого, — объяснил Кадзуха. В качестве демонстрации он разогнал промозглый воздух Лазаря и впустил струю свежего воздуха с верхней палубы. — Один друг однажды сказал мне, что использование электро требует командования им и утверждения себя в качестве авторитета, на что я заметил, что использование анемо гораздо менее… Требовательно. Он приподнялся на пару дюймов от земли, демонстрируя почти полный контроль над характерной для него неукротимой стихией. Если электро требовало, чтобы элементы подчинялись твоей воле, то анемо требовало работать с ним в тандеме. Несмотря на всю свою скромность, Кадзуха не смог показать, как трудно было бы нетерпеливому, упрямому, помешанному на контроле человеку, такому как Скарамучча, настроиться на стихию не как на ее хозяина, а скорее как на равного. Это легко далось такому человеку, как Кадзуха, свободному духом во всех смыслах этого слова. Приступая, Скарамучча надеялся, что у него будет хоть какая-то поддержка, учитывая его опыт общения с анемо в форме Сёки но Ками. Хотя, как оказалось, эта близость была почти такой же искусственной, как и само его тело. Кроме того, он слишком привык к непредсказуемости электро, усугубляемой неестественной силой глаза порчи. Он управлял стихиями, подчиняя их своему контролю, и на протяжении всего этого они, казалось, сопротивлялись, зная, что он не является последователем их принципов. Если владение анемо было сродни погружению руки в ручей, чтобы перенаправить воду, то его память в отношении электро заставляла его останавливать течение и направлять воду прямо себе в лицо. Пропитанный собственным разочарованием, Скарамучча проворчал себе под нос: — К черту это все.… — Ты быстро освоишься, — улыбнулся ему Кадзуха, когда его ноги снова коснулись пола. Самурай подошел к Скарамучче с протянутой рукой, словно приглашая на танец. — Опусти свою чертову руку. Я скорее покончу с собой, чем приму помощь от смертных, как ты. Кадзуха убрал руку и поднял ее, чтобы скрыть свой смех из скромности. — Действительно? — На мгновение на его лице появилась какая-то хитрая улыбка. — А если я не прикоснусь к тебе? — Что?... Даже, блядь, не думай— Скарамучча оказался в воздухе прежде, чем успел закончить фразу, разразившись неистовыми криками и попытками удержаться на пустом месте. — Отпусти меня, идиот! — крикнул он. — Клянусь всеми вышестоящими архонтами, отпусти меня сию же минуту! — Перенаправь анемо, чтобы вернуться на землю. — Ты— Ты— Скарамучча сорвал анемо глаз бога, приколотый к его накидке на плече, и швырнул его в голову Кадзухи, который с легкостью поймал его и провел пальцами по металлическому краю. — И как ты теперь собираешься спускаться? — Кадзуха хихикнул. — Похоже, ты сам создаешь себе проблемы. Подойдя к Скарамучче, Кадзуха рассеял анемо и помог Предвестнику прочно приземлиться на землю, его руки задержались на талии юноши на заметное время. По крайней мере, Скарамучча это заметил. Он не знал, было ли это уловкой его восприятия, или по какой-то идиотской причине его разум действительно надеялся, что Кадзуха делает это намеренно. — Я все-таки советую тебе подумать о том, чтобы попрактиковаться в своих способностях, — сказал Кадзуха. — Да, да, как скажешь. — Это не очень уверенный ответ. Скарамучча был сбит с толку. Смертные слишком спокойно относились к двум вещам: вторжению в личное пространство людей и ношению непристойной одежды, которая демонстрировала малейший изгиб их груди в явном поддразнивании. Не то чтобы Скарамучча смотрел. Любой заметил бы это, даже если бы не смотрел. Это было похоже на целую культуру — непристойно одеваться на этой чертовой лодке. Не похоже, чтобы его глаза сузились на ключице Кадзухи, еле покрасневшей, когда шарф соскользнул слишком высоко и соприкоснулся с холодным воздухом. Скарамучча просто отводил глаза от уродливого лица этого парня, ему просто некуда было больше смотреть. Рука Казухи поднялась к подбородку Скарамуччи и заставила его поднять голову. Убирая волосы с лица Скарамуччи, Кадзуха прокомментировал: — Свет лампы здесь очень красиво падает на твои щеки. Этот контраст напоминает мне о твоей собственной двойственности. — Что, теперь я для тебя просто какой-то литературный символ? Это была глупая шутка, и Скарамучча был удивлен, что Кадзуха действительно рассмеялся. — Для меня ты тот, кем ты хочешь себя видеть, — ответил Кадзуха. Они были так близко, что Скарамучча чувствовал жар его дыхания. От него разило алкоголем, Скарамучча выпил бы остатки вина с его губ, если бы мог. Он хотел притянуть Кадзуху к себе и пропустить эти развевающиеся на ветру пряди волос сквозь свои пальцы; он хотел сблизить их головы, как будто физическая близость могла утолить желание, натянутое глубже, чем те нити судьбы, которые их связали. Потому что это был единственный способ, которым Скарамучча мог объяснить подобную слабость в нем. Это была первобытная потребность, возникшая подобно упущенной детали в его творении. Он не нуждался в пище. Ему не нужен был сон. Так почему же он был так склонен любить и быть любимым? Почему он жаждал взгляда смертного, как будто что-то меньшее могло убить его? На самом деле он на мгновение притих, снова погрузившись в свои собственные гипотезы. Скарамучче пришлось ответить ему. Я хочу быть для тебя всем. Я хочу преследовать тебя так же, как ты преследуешь меня. Я хочу исполнить любое твое желание в любой форме. Я хочу, чтобы ты возненавидел меня за то, что я сделал. Я хочу, чтобы ты все равно любил меня. Молись о моем падении, чтобы мы могли найти общие интересы. Кем я хочу, чтобы ты был? Враг — кто-то, против кого мой разум может оправдать обиду, или просто кто-то, кто мог бы понять? Склонен ли я отпустить тебя из страха быть отвергнутым, чтобы защитить себя, тебя или всего вместе? Имеет ли все это значение, если я все равно отпущу тебя? — Ты незнакомец, — продолжил Скарамучча. — Я понимаю. — В голосе Кадзухи не было ни печали, ни горечи. Он не отстранился. Это уменьшило боль от собственного сожаления Скарамуччи, но он все равно хотел, чтобы Кадзуха опешил от своих слов, чтобы он боролся за него еще немного. Скарамучча знал, что это эгоистичная, детская мысль, но в его жизни никогда не было недостатка в эгоистичных поступках, так что сейчас было не время менять то, что так хорошо работало. По крайней мере, так он думал. Пальцы Кадзухи оказались на высоте скулы Скарамуччи. Кожа соприкасалась с чужой, как тихий ветер, нежно ласкающий землю, истерзанную штормами и дождями. Скарамучча почувствовал, как это прикосновение поразило его с силой, превосходящей любой удар, которому он мог бы поддаться. Во время своих путешествий Скарамучча осознал первостепенную важность сохранения характера в тех ролях, которые он исполнял. Но в тот момент он мог поклясться, что маска на его лице слетела, обнажив беспричинное желание в его самой чистой форме. Скарамучча изо всех сил пытался найти, что сказать в тишине Кадзухи: — Ты— — Тише, — шикнул Кадзуха. — Я чувствую чье-то присутствие на палубе. Скарамучча был слишком отвлечен, чтобы даже понять, что имел в виду Кадзуха. Затем мощные следы стихий пронзили его чувства, как вкус крови во рту или первые весенние цветы вишни. Он мог распознать источник энергии, как подпись в каллиграфии тушью. Если бы у него была физическая форма, это была бы та же самая, что нарисована у него на затылке. — Та самая… Райден Сёгун? — Кадзуха высказал обе их мысли вслух. Скарамучча говорил будто с лезвиями в горле. — Мама.

***

Они поднялись на главную палубу и оказались в сонном портовом городе Рито; хотя его тишина была лишь иллюзорным результатом остаточного страха перед авторитарным правлением Сёгун Райден. Активность и утренняя суета вернули краски улочкам, прилегающим к пристани, но оживленность Инадзумы в целом все еще медленно, но неуклонно восстанавливалась. Однако для Скарамуччи и Кадзухи все выглядело намного лучше, чем когда они в последний раз видели Иназуму. Конец зимы принес с собой тихое наступление теплых бризов. Им не нужно было видеть ее лицо, чтобы узнать ее. Она излучала ауру, которую заслуживал только архонт. На ней была скромная, но в то же время роскошная фиолетовая шаль; она могла бы купить ее с рук в магазине по дороге. Ее наряд выглядел довольно просто по сравнению с ее обычной одеждой, и было почти неуместно видеть ее без кимоно сестры. Насыщенный фиолетовый цвет был напоминанием о ее годах в качестве кагэмуся, своего рода признанием в том, что она отказалась от этой личности. Такая одежда не скрывала бы никакой божественности, это было скорее демонстрацией смирения. Сёгун Райден, естественно, привлекала пристальные взгляды и вызывала безумную смесь благоговения и страха у всех, кто ее окружал. Моряки Ли Юэ слышали о ней только из военных рассказов. Поставщики Рито слышали о ней только из легенд, и после сотен лет небытия некоторые начали полностью сомневаться в ее существовании — если не в ее существовании, то в ее респектабельности. И все же даже у забытого и преданного народа все еще была любовь, которую он мог отдать своему архонту. Ее присутствие привлекало столько внимания, что Скарамучча не заметил Кудзе Сару у ее плеча, шепчущую что-то срочное, но не решающуюся прикоснуться к своему богу, даже для того, чтобы оттащить ее от переполненной лодки. В тот момент Кудзе Сара, генерал Тенгу, которого Сопротивление стало бояться больше, чем самой смерти, казалась ближе к скромным смертным солдатам, которые когда-то лежали мертвыми у ее ног, чем к богу, стоявшему непосредственно рядом с ней. Что касается различий, то их было много. Сёгун Райден, несмотря на свою неописуемую славу и неоспоримый авторитет, выделялась в изношенной, потрепанной и избитой атмосфере Алькора. Она была тонко отполированным золотом среди камней, которые давно утратили свой блеск и вскоре будут возвращены той самой земле, откуда они пришли. Когда она откинула удивительно тонкую шаль, покрывавшую ее голову, — ту самую, которую Скарамучча когда-то носил в лучшие времена, ту самую, с цветами колокольчиками — она показала мягкое выражение лица и тонкие морщинки, которые скрывала веками. Вне картин она выглядела гораздо более постаревшей. Позади него Кадзуха положил руку ему на плечо. Скарамучча понял, что Кадзуха был единственным из всех — включая его самого — кто не застыл при виде своего любящего бога. Если бы не это прикосновение, Скарамучча был убежден, что потерял бы сознание и поддался ужасному напоминанию о тщетности своего существования, которым была его собственная мать. Его чуть не стошнило. Весь его мир вращался и накренился, как будто он снова оказался на мачте во время вчерашнего шторма; все, казалось, отделилось от реальности и превратилось в еще одно подвешенное состояние ума, которое его мозг продолжал создавать как средство самозащиты. заткнитесь. Он мог поклясться, что видел, как кукольные конечности вылезают из отверстий в перилах главной палубы, предназначенных для отвода воды, скапливающейся на борту, кончики их пальцев вонзаются в доски пола и сдирают слои светлого дерева, когда оно скребет по его поверхности, заткнитесь, их ногти отрываются целыми кусками, а кожа отслаивается, словно сделанная из дешевой глиняной глазури, ЗАТКНИТЕСЬ, все кружится и кружится, ЧЕРТ, и кружится, пока ему не приходится встать на ноги, ВОЗЬМИ, превратившемуся в крошащееся месиво какой-то неудачи, в кого-то, кто даже не мог вынести тяжести каких-то гребаных смертных, смотрящих на него с презрением, как будто они когда-нибудь, блядь, могли понять, как будто они когда-нибудь, блядь, могли ПОНЯТЬ

ПОЧЕМУЧЕРТВОЗЬМИОНИНЕЗАТКНУТСЯ—

А потом все стихло. Руки обвились вокруг него, и тепло прижалось к его спине. — Дыши, — прошептал Кадзуха. Его пальцы прошлись по изгибу грудной клетки. Он дышал Скарамучче в затылок, так близко, что это могло бы сойти за поцелуй. Скарамучча понял, что прошло так много времени. Со временем он стал запоминать ее лицо только потому, что оно было похоже на его собственное. Когда он попытался оглянуться назад на все это, он даже не смог вспомнить ни одного случая, когда он видел ее лицом к лицу. Он наблюдал за ней издалека, видя, как она забирает больше жизней, чем наносит порезов. Он видел ее картины и вонзал ногти в материал. Он выбросил из головы все мысли о ее лице. Со временем его гнев и обида на нее заполнили пробелы в его памяти, которые он не потрудился сохранить, рисуя свою мать скорее как Сёгун Райден, которую она заставила себя воплотить, а не как уязвимую и человечную женщину, которая пощадила и подарила ему жизнь в первую очередь. Он мог напоминать себе об этом сколько угодно, но это никогда и близко не приблизилось бы к исправлению того, что уже было сделано. Она сказала, что пришла помириться. Звук прошел через уши Скарамуччи, но не достиг его мозга. Это прозвучало как шутка. Какое-то неубедительное оправдание тем годам, которые он провел в темноте, вслепую гоняясь за ее силуэтом, просто надеясь, что она обернется и узнает его. Ему хотелось плюнуть ей в лицо, просто чтобы попытаться убедить себя, что он не такой жалкий, каким его выставили извинения матери. Он наблюдал, как она опустилась на колени и опустила голову на влажный пол корабля. Он наблюдал, как все, включая воина ее правой руки, застыли в полном неверии действиям своего бога. Скарамучча даже не мог осознать, что происходит прямо у него на глазах. Пристальные взгляды, которые когда-то падали на его мать, в конце концов перешли и на него. Именно Кадзуха побудил его ответить легким толчком, словно напоминая ему о его физической осязаемости. Отойди от меня, подумал он про себя, отрывая от себя руки Кадзухи и отступая в сторону. Мгновения растянулись на то, что казалось годами, и когда эти мгновения в конце концов превратились в секунды, которыми они на самом деле и были, Скарамучча наконец смог осознать, что сделала Эи. Его мать опустилась ниже уровня Скарамуччи; в нем росло что-то горькое, как будто все, что это делало — напоминало ему об истинной разнице между ними. Эи была богом. Сравнивая с уровнем смертного человека, извинения бога могли быть только снисходительными. Это был естественный мировой процесс. Она говорила что-то, чего Скарамучча не мог расслышать: что-то о ее преступлениях, что-то о ее пренебрежении и бездействии, что-то близкое к тому, что Скарамучча хотел бы услышать все эти годы назад. Кадзуха снова встряхнул его. Он чувствовал себя шелухой в своем собственном теле. Раньше незначительного прикосновения Кадзухи было достаточно, чтобы хоть немного ослабить напряжение в плечах Скарамуччи, но теперь это было похоже на стук в пустой дом. Скарамучча понял, что плачет. Слезы были горячими и сильными, проявляясь от множества необъяснимых эмоций, которые он никогда по-настоящему не мог обработать логически. Они говорили за него в его молчании. Они воплотили в нем умирающего мальчика, которого он никогда не смог бы полностью убить. — Мне жаль, — сказала она. Это не было формальностью. Это не было элегантным ответом на жалобы; это не было предложением о возмещении ущерба. Это было извинение матери перед своим ребенком. В этот момент ему захотелось убить ее. Он хотел стереть все ее существование из своей памяти. Он хотел забыть все, что она сделала с ним, даже когда до этого момента эти обиды были единственным местом, где он мог найти смысл во всей своей жизни. Он процветал вопреки ей. Он процветал, потому что считал, что это оправданно. Он хотел забыть ее, а затем снова вычеркнуть себя из этого мира. И что теперь? В конце концов, что же остается? Просто блудный сын, который так и не повзрослел? Неужели он просто должен был снова принять ее? — ...Пожалуйста, ответь, Куникудзуси. — Не произноси это имя! — Его руки инстинктивно схватились за воздух, пытаясь вызвать электро, но оно не отвечало. Скарамучча продолжал кричать, даже чувствуя, как слезы катятся по его щекам. Они оставляли за собой соленые следы, замораживая его кожу, когда соприкасались с холодным воздухом. Ощущение вспыхнуло где-то в пустоте его груди, сжимаясь, сжимаясь и сжимаясь так сильно, что ему показалось, будто он раздавлен собственным весом и одновременно лопается по швам, как будто нежные руки, из которых он был сделан, были недостаточно осторожны, соединяя кусочки фарфора, создавая его.. Ему казалось, что он наблюдает, как сам ломается, и все, что он мог сделать — это рассмеяться. Намек, простой слух промелькнул в его мыслях в идиллической позе, что непоправимая дыра в его груди когда-нибудь может заполниться, когда-нибудь затянется окончательно. Боль в груди напомнила ему, что он жив — что он был таким на каждом болезненном этапе своего пути. Когда он плакал, это было очищением. Он прижал ладони к глазам и закричал. Черт, подумал он, пряча лицо за шляпой и быстро утирая веки от слез. Просто перестань, блядь, плакать. Эи — его мать — смотрела на него с эмоциями, которые не соответствовали образу Сёгун Райден, созданному в его сознании. — ...Встань на ноги, — сказал Скарамучча своей матери, вытирая глаза, все еще красные от слез. Даже по прошествии стольких лет он не мог заставить себя выкрикнуть весь набор проклятий и слов, которыми ему хотелось обозвать ее. Она поднялась с достоинством, как подобает настоящей леди. — Как мне тебя называть? Скарамучча открыл рот, чтобы заговорить, но не нашел подходящих слов для ответа. В горле у него пересохло. Все, что он мог сделать, это вытереть слезы, все еще текущие по его лицу. Скарамучча подумал о Кадзухе, этом ронине без хозяина, человеке, которым правит его собственная самоопределяющаяся цель, но, тем не менее, свободном. — Неважно. — Он пожал плечами. Она шагнула вперед. Скарамучча был склонен отступить, но Кадзуха, стоя рядом с ним, ухватил его за край шорт и заставил стоять на своем. Звук ее каблуков вонзался в кожу, как гвозди. Она раскрыла руки, приглашая его в свои объятия. Скарамучча бросил на нее странный взгляд. — Иди сюда. Скарамучча, шаркая, двинулся вперед, повиновение матери в нем так же глубоко укоренилось, как и те самые человеческие эмоции, которые он так яростно презирал. Эи заключила его в объятия. — Мой мальчик, — прошептала она, нежно прижимая его голову в изгиб своей шеи. Скарамучча немедленно отпрянул, уперся руками ей в живот и оттолкнул ее. — Отпусти меня, — прорычал он, поскольку ее хватка оставалась крепкой. — Отпусти меня, черт возьми. — Его сопротивление становилось все слабее. Мир, проявив свою первую доброту, даровал им этот момент. Скарамучча ждал удара в спину; он ждал удара метеорита, которого так и не последовало. — Мне жаль. Скарамучча не мог заставить себя ответить ей. — Можем мы... Отойти куда-нибудь? — спросила она, отстраняясь от него, хотя ее руки оставались на его плечах, как будто, если она снова отпустит его, он никогда не вернется. Скарамучча оглянулся на Кадзуху, несколько беспомощный в своей ситуации. Он отказался от самостоятельности, столь характерной для его дней в Фатуи, когда он полагался на себя, потому что это было все, чему он мог доверять. Он обратился к Кадзухе не потому, что был способен доверять ему, а потому, что уже достиг самого дна в плане выбора, который предстояло сделать. От эмоциональной стены, которая удерживала его от желания вовлечь в свою жизнь кого-то вроде Кадзухи, почти ничего не осталось. Кадзуха, явившись на зов Скарамуччи, повел двоих вниз по палубе, подальше от пристальных взглядов всего порта. — ...Чаю? — спросил Кадзуха, когда Сёгун Райден села на шаткую кровать в гостевой комнате. Оба парня неловко стояли там, пытаясь найти подходящее место, чтобы его занять — в конечном счете, такового не нашлось. Они потянулись друг к другу, одновременно соприкасаясь плечами и разъединяясь, потому что напряжение делало их беспокойными. Скарамучча не решался показать что-либо большее. — ..Если ты будешь так добр, — ответила Эи с той же нерешительной уверенностью, что и Кадзуха. Кадзуха повернулся к Скарамучче. — Я не знаю, почему спросил… У меня его нет. — Просто найди немного грязи или еще чего-нибудь и положи в чашку с морской водой. Она не сможет заметить разницы. Кадзуха вздохнул. — Ты... Ах, неважно. — Он хотел упомянуть тонкое отношение Скарамуччи и остаточное презрение к его матери, но промолчал об этом. Затем, обращаясь к обоим, он продолжил: — Я думаю, я просто изо всех сил пытаюсь приспособиться к старым манерам. Прошло так много времени с тех пор, как мне приходилось вести себя так подобающе королевской особе. — Ты столкнулся с ней лицом к лицу в Тенсюкаку, — съязвил Скарамучча. Кадзуху всегда удивляло, что Скарамучча знал о его приключениях в Сопротивлении, хотя он понимал, какое внимание привлек такой акт смертельного неповиновения. В тот момент казалось, что Скарамучча был достижим, как будто то, что их разделяло, уменьшилось на самую малость. — Мы были врагами. Я надеюсь, что времена изменились и что все вернулось к своему естественному порядку вещей. — Казуха улыбнулся своему архонту. Эи ответила теплым взглядом, в уголках ее глаз собрались морщинки. У них была одна и та же кроткая улыбка и одни и те же усталые глаза. — Возможно, именно в этот момент мы можем обращаться друг к другу как равные. В этой комнате нет богов, просто... Друзья. Скарамучча цыкнул и пошевелился, беспокойно перенося вес тела на другую ногу. Кадзуха был осведомлен о языке тела Скарамуччи, хотя и скрывал свое беспокойство, надеясь, что все обойдется хорошо, без каких-либо вспышек гнева. Сбавлять ярость Скарамуччи до тех пор, пока он не придет в приемлемое состояние, казалось, было бы результатом с наименьшим количеством возможных драк. — Мы ценим это. Слон в комнате был ясен, а напряжение было таким сильным, что Кадзуха сомневался, что сможет разрезать его даже лезвием. — Скарамучча, верно...? — Эи тихо начала. Кадзуха затаил дыхание, готовый задержать Скарамуччу, если он набросится. Скарамучче, однако, нечего было ей сказать. Он сидел там, надувшись в горьком молчании, как будто боль от того игнорирования, которую он причинял своей матери, стоила того, чтобы терпеть эту неловкость. Чтобы унять зуд под костями, он вонзил ногти в кутикулу и сдирал слои кожи, пока не пошла кровь, как лепестки лотоса, сорванные, чтобы показать красную мякоть. Должен ли я оставить их? Кадзуха спросил себя, Убьют ли они друг друга, если я это сделаю? — Хотите… Побыть со своим сыном наедине? — Кадзуха предложил Эи. Эи выглядела удивленной и впала в неуверенность. За многие годы своей жизни, когда она принимала мгновенные решения о жизни или смерти, и все это во имя того, чтобы руки ее сестры не были обагрены кровью, это, возможно, был первый момент, когда она по-настоящему заколебалась, обдумывая свои варианты. По сравнению с материнством убивать легко, подумала она. Она переводила взгляд с Кадзухи на своего сына. Она заметила их близость; то, как Скарамучча держался рядом с ним, словно рассматривая другого мальчика как равного. Она была довольно глуха ко многим вещам в жизни, но, возможно, это был материнский инстинкт — души в них не чаять. Если кто-то и должен был стать хорошим другом ее сыну, она хотела бы, чтобы это был кто-то вроде Кадзухи — храбрый смертный, который уже зарекомендовал себя перед ней. Возможно, она надеялась, что Кадзуха станет той противодействующей силой, которая освободит Скарамуччу, точно так же, как он, вместе с Сопротивлением и Мико, освободил ее. Для сравнения, Скарамучча находился в процессе психологического разрыва на части. И все же, наблюдая, как Скарамучча сам рассыпается, как песок сквозь пальцы, он абсолютно ничего не чувствовал — как будто это, как и все, что этому предшествовало, было медленным и коллективным спуском к неизбежности. Кадзуха провел своей рукой по руке Скарамуччи, их пальцы соприкоснулись, Скарамучча резко отпрянул, как будто простое прикосновение обожгло его, как раскаленное железо. — Если он пожелает, — ответила она, указывая на Скарамуччу, все еще не зная, как к нему обращаться, — я не против твоего присутствия. Кадзуха повернулся к Скарамучче. Его глаза просили большего, чем просто разрешения — они также спрашивали, все ли с ним в порядке. Скарамучча в ответ просто пожал плечами. — Мне все равно. — Тогда я останусь. — Кадзуха улыбнулся Эи в ответ. — Вот и славно. — Эи слишком часто кивала, не зная, что с собой делать. Скарамучча почувствовал, как у него перехватило дыхание. Что-то внутри него вскипало, создавая такое сильное давление, что ему хотелось разразиться очередным потоком жалких слез и пробить дыру в стене. — Извините, — прервал его Скарамучча, выходя за дверь прежде, чем двое других успели хотя бы оглянуться, чтобы понять, в чем дело. — Скарамучча?.. — начал Кадзуха. Затем, сразу последовав за ним, он крикнул: — Скарамучча, подожди. — Ты поговори с ней. — Скарамучча внезапно остановился, как только они оба оказались в коридоре, и ткнул пальцем в грудь Кадзухи. — Мне просто нужна чертова секунда. Кадзуха знал, что давить на Скарамуччу бесполезно. Это была его проблема, с которой ему предстояло столкнуться, и на данный момент Кадзуха не играл никакой роли в том, чтобы торопить то, от чего Скарамучча изначально не мог убежать. — Хорошо. Мы подождем тебя. Когда Кадзуха вернулся, Эи сидела на своем прежнем месте, аккуратно сложив руки на коленях. — Прошу прощения, — сказал Кадзуха. Он не был уверен, как объяснить ей ситуацию, и просто надеялся, что она сможет понять без необходимости объяснять весь комплекс эмоций Скарамуччи. Эи махнула рукой. — Все в порядке. Значит мы сейчас наедине? — Да, — ответил Кадзуха. — Если вам нужно что-нибудь... Контекстуализированное, я полагаю, я могу вам помочь. Хоть я и знаю его всего несколько дней, но... Эи хмыкнула. — У меня есть понимание того, что ты очень проницательный смертный. И, конечно же, для такой пожилой женщины как я, любая точка зрения, которую ты можешь предоставить, будет чрезвычайно ценной. — Ей все еще было трудно разобраться с огромным количеством ошибок и невежества, которые способствовали неприязни Скарамуччи к ней, но она надеялась, что, признав их, она сможет сделать первый шаг. Все ее недавнее пребывание за пределами эвтюмии было потрачено на то, чтобы привыкнуть к собственной вине и ответственности. Скажи мне, что мне теперь делать, безмолвно умоляли его глаза Эи. Это была ироничная динамика: бог, у которого в мире более чем достаточно времени, спрашивает человека, как решить ее проблемы. Однако это имело смысл, поскольку у смертного было ровно столько времени, чтобы исправить то, что должно было быть исправлено. В их властной смертности было больше настойчивости, даже отчаяния. Для них решить или не суметь решить что-то может быть вопросом жизни или смерти. — Он... — Казуха не был уверен, с чего начать. Он, даже просто как сторонний наблюдатель, чувствовал, что их примирение было невыполнимой задачей. — Я не уверен, насколько все может стать лучше. Но я верю, что, по крайней мере, близость все еще возможна. — Меня это вполне устраивает. Если это означает, что он счастлив, тогда… Я не боюсь его желания держаться подальше от меня. — Я тоже не знаю, этого ли он хочет. Я думаю, он жаждет вашего взгляда. Эта неуверенность в значительной степени легла в основу его ярости, которую он затем использовал как причину для жизни. Да, ему нужно отпустить вас, но я тоже не уверен, что расставаться со своей единственной семьей - лучшая идея. Эи уставилась на свои руки. — Да. Я так не думаю. Кадзуха посмотрел на нее. — Но чего вы хотите? — Я? — сказала Эи и посмотрела на него снизу вверх. Она прижала руку к груди, увидев, что Кадзуха кивнул. — Я просто хочу для него самого лучшего. — Прямо сейчас я не думаю, что этого достаточно. — Прошу прощения? — Вы можете говорить это сколько угодно, но бездействие в результате ваших собственных опасений и сомнений оказывает более сильные последствия, чем то, во что вы хотели бы верить. Ее нация, ее сын; стремясь к “лучшему” для обоих, она непреднамеренно оставила его без единственного человека, который должен был о нем заботиться. Она должна была быть там. Но не сделала этого. Все было настолько просто. — Он ждет вашей инициативы. — Значит, это я должна действовать...? Кадзуха кивнул. Эи встала. — Я понимаю. Спасибо тебе, Каэдехара. Я этого не забуду. Несмотря на ее слова, Кадзуха все еще не мог почувствовать, что все окончено.

***

Эи нашла Скарамуччу на носу корабля, он сидел на поручне, словно надеясь, что море снова заберет его. — Люди пялятся, — поприветствовал он ее. Эи сохраняла вид стоицизма, который обычно демонстрировала. — Ничто не остановит людей от их любопытства. — Ты ведешь себя так, будто действительно их понимаешь. — Нет... Нет, я так не делаю. Хотя, я намерена попробовать. — Итак, что сказал Каэдехара? Он сказал тебе извиниться? Проявить немного терпения к такому непослушному ребенку? — Он сказал мне просто действовать. — Как...? — Как угодно. Скарамучча задумался над тем, что бы это могло значить, хотя внезапно начал понимать, наконец оторвав взгляд от пола палубы и подняв его на мать. Ему было любопытно узнать мнение Кадзухи, но он отложил эти вопросы до другого раза. — Скажи мне, чего ты от меня хочешь? — В голосе Эи слышалась мольба. — Я сделаю все, о чем ты попросишь. Челюсть Скарамуччи напряглась. Его кулаки сжались. Его зрение вспыхнуло красным. — Я не хочу указывать тебе, что делать. Я не хочу быть человеком, умоляющим о том, что ты уже должна делать. Я хочу, чтобы ты вела себя как человек. Я хочу, чтобы ты была достаточно внимательна, чтобы сделать свой собственный выбор. Я хотел, чтобы ты меня искала! — начал кричать он. Было невозможно умерить его эмоции на этом этапе и даже после стольких унизительных неудач. — Я просто хотел себе чертову мать! Эи позволяла ему кричать. Он имел на это право. — Я просто хотел, чтобы тебе было не все равно. — Мне жаль. Некоторое время Скарамучча не отвечал. Даже высказав все свои обиды, он все равно чувствовал себя опустошенным. — Значит, ты понимаешь? Я думаю, для нас обоих будет лучше, если ты просто уйдешь. Некоторые вещи невозможно исправить, — Скарамучча отвернулся, поднимаясь на ноги и указывая на выход. Он не думал, что все кончено, хотя ему хотелось, чтобы это было так — он просто хотел никогда больше не слышать ее голос и не видеть ее лица. Он был готов отказаться от всех возможностей для разрешения проблемы, если это означало, что он сможет игнорировать свои проблемы еще хоть мгновение. — Ты ошибаешься. Скарамучча остановился. — Это то, что ты пытаешься мне сказать, не так ли? — сказала Эи несколько слабым голосом. — Ты хочешь, чтобы я доказала, что ты ошибаешься. Скарамучча цыкнул. — Нет, я говорю тебе правду. Ты можешь пробовать все, что хочешь, но некоторые вещи невозможно исправить. — Тогда позволь мне попробовать. Они смотрели друг на друга сверху вниз. Слабость в голосе Эи исчезла, сменившись определенной решимостью, в которой чувствовалась сила ее собственной заботы. Скарамучча счел это лишь поверхностным — в конце концов, у нее не было оснований для беспокойства. Она ни разу не попыталась полюбить его. Она всего лишь бросила его на произвол судьбы. — Пожалуйста. Скарамучча почувствовал, как у него перехватило дыхание, сдавив горло всеми словами, которые он не мог заставить себя произнести. Ему хотелось убежать. Ему хотелось броситься в океан и позволить себе утонуть. Он жалел, что не остался внизу во время шторма, что, возможно, этот момент мог бы стать концом всего этого — но, естественно, собака, созданная для выживания, сделает все что угодно перед лицом беспомощности, чтобы избежать смерти. Только теперь, когда он восстановил это подобие контроля над своей жизнью, ему стали приходить в голову такие опасные мысли о саморазрушении. Он хотел, чтобы боль существования прекратилась, но не был застрахован от естественного страха смерти. Он так устал. Потеряв все силы к сопротивлению, он не смог остановить то, как его тело начало отключаться, спокойно принимая постигшее его поражение. Однако, когда он, наконец, сдался, он позволил горячей слезе скатиться по его лицу. Словно для того, чтобы спрятать его от назойливых взглядов смертных, Эи снова уткнула его головой в свое плечо. Хотя, в конце концов, Скарамучча все равно не смог заставить себя обнять ее в ответ. Слишком много лет непоправимого ущерба нанесли свой урон. Он никогда больше не смог бы видеть Эи в позитивном свете, но это не означало, что он не мог попытаться достичь подобия близости. — Я никогда не смогу простить тебя, — признался он. В этот момент ему показалось, что он говорит вне своего собственного тела, как будто голос, который он слышал, даже не принадлежал ему. Возможно, это было не так — возможно, это были угасающие отголоски того, кем он когда-то был. Они несли на себе груз его обид, его вины и его желаний. Он хотел бы обладать способностью прощать, потому что это значительно упростило бы все, но его тело было запрограммировано на ненависть. Эи прижалась щекой к его волосам. — Я понимаю. У тебя нет для этого причин. Я просто прошу тебя позволить мне попытаться... Наверстать упущенное. Если смогу. Возможно ли это вообще? спросил себя Скарамучча. Как мне найти средства двигаться дальше, когда у меня нет даже направления, в котором идти? Я просто хочу, чтобы все было проще. Он плакал долго, очень долго. Это были короткие, сдавленные рыдания, но для такого человека, как Скарамучча, это было последнее свидетельство того, что его собственное сердце выжило. Все было кончено. Ему больше не нужно было страдать. Он был... Свободен. Ему просто нужно было позволить себе осознать это. — Я всегда буду рада видеть тебя рядом с собой, если ты того пожелаешь. — Нет, — сказал он. Она знала, что он отвергнет это предложение, но все равно предложила, просто чтобы дать ему основание для того, чего он, по крайней мере, не хотел. — Я знаю, что мне нужно сделать, но я не доверяю себе достаточно, чтобы что-то изменить. — Что ты имеешь ввиду? У него пересохло во рту. Ему все еще было трудно разговаривать с ней, как будто все чувства и остаточная обида в его груди исчезли, потому что только время могло залечить эти шрамы. Хотя у него было достаточно ясности, чтобы высказать свое более рациональное мнение. — Мне нужно уехать на некоторое время — осознать свое собственное место в мире. Раньше я бродил по необходимости, но я... — Миледи, — заговорила Кудзе Сара. Скарамучча немедленно высвободился из объятий матери, вновь установив между ними холодную дистанцию. Он вытер слезы и уставился в сторону, пока две женщины разговаривали. — Мы должны уходить сейчас же. Люди начинают толпиться в доках. — Это требует моего присутствия, — заявила Эи. — Все в порядке, — сказал Скарамучча. — Просто уходи. Эи на мгновение задумалась, не было ли это еще одной тонко завуалированной мольбой. Осмотрев доки и оценив ситуацию, она продолжила: — Ты приедешь? Скарамучча бросил на нее странный взгляд. — Конечно, — сказал он, преодолевая собственное смущение. Однако у него не было намерения делать это. Но когда Скарамучча наблюдал, как Сара раздвигает море людей, формирующееся вдоль причала, ведя за собой своего архонта, он все равно не мог почувствовать, что все решено. Надвигающийся ужас все еще нависал над ним. Скарамучче хотелось убежать. Он хотел заставить мир забыть о нем. Предвестник хотел стереть свою собственную историю с лица всей истории. Он хотел, чтобы его забыли, потому что только тогда он мог почувствовать, что в состоянии двигаться дальше, исправляя свои собственные ошибки. Он подумал о Кадзухе. Он почувствовал, как его грудь горит точно так же, как много лет назад. Он не мог побороть одолевавшую его импульсивность.

***

— Где Скарамучча? — спросил Кадзуха Путешественника, как только увидел его. — Я думал, ты знаешь, — показал жестом Путешественник. Сначала он заглянул на верхнюю палубу. Он знал, что Эи уже ушла, поэтому отсутствие Скарамуччи казалось крайне странным. Кадзуха решил вернуться в комнату для гостей, чтобы посмотреть, не вернулся ли Скарамучча в его отсутствие. Там Кадзуха нашел только одну вещь: Лотос, который он тогда дал Скарамучче, лишенный половины лепестков, все еще стоял в неглубокой чаше с водой. Кадзуха подержал тонкий фарфор в руках, наблюдая за трещинами, окрашенными золотом. Это была известная ему техника, называемая кинцуги. — Он ушел после разговора с Эи, — сказала Паймон, появившись рядом с Путешественником в дверях спальни. Путешественник бросил на нее свирепый взгляд, на что Паймон ответила: — Эй! Он заслуживает знать. — Разве... Он все еще не на испытательном сроке? - сказал Кадзуха, ища причину, по которой они могли бы пойти за ним, ища что-нибудь, чтобы доказать, что он на самом деле не исчез. Путешественник пожал плечами. — Моей единственной целью было заставить его поговорить со своей матерью. Мы с Академией договорились, что впоследствии его можно будет освободить по предложению архонта Дендро. Кадзуха ухватился за край стола. — Я предлагаю тебе сдаться. — Что? — Кадзуха был удивлен способностью Путешественника читать его эмоции, а также тем фактом, что он сказал что-то подобное. — Я знаю, как сильно ты хочешь ему помочь, но он безнадежен. Единственный человек, способный помочь ему сейчас — это он сам — показал он на языке жестов с мрачным выражением лица. — Нужно позволить человеку опуститься на самое дно, чтобы он наконец понял, что нуждается в изменениях. Кадзуха прикусил внутреннюю сторону щеки. — Тогда ладно, — сказал он. — Я желаю ему всего наилучшего. Кадзуха уже собрался уходить, но Путешественник остановил его. — Куда ты направляешься? — Пойду помогу разгрузить корабль, — солгал он. Скажи мне, кто ты, Кадзуха не осмелился озвучить этот вопрос. Я хочу сказать, что знаю тебя. Я хочу сказать, что вижу в тебе себя. Я хочу сказать, что ты не одинок. Это делает меня странным? Кадзуха начал понимать, что натворил Скарамучча. Разве это странно, что я так сильно переживаю? Если я вижу в тебе себя, тогда, конечно, я знаю, что если я отпущу тебя, ты найдешь свой собственный путь. Но… Я колеблюсь. Мир научил меня не цепляться слишком сильно за вещи, потому что они всегда могут покинуть меня. Мир научил меня признавать свои потери, ценить тот отпечаток, который они оставляют на мне. Но… Я не хочу тебя отпускать. Мое человеческое сердце слишком склонно к чрезмерной заботе. Это моя естественная слабость, но является ли это недостатком моего характера? Я могу окружить себя простотой жизни, но эти чувства я никогда не смогу воспроизвести за тысячу лет скитаний. Я слышал, как солдаты рассказывали о своих далеких возлюбленных. Я слышал их последние вздохи. Я слушал шум океана: его прекрасные волны разбивались о берега пляжа Назучи и смывали все свидетельства пролитой крови и войны. В ее вневременной форме вечности человечество и насилие, которое мы увековечиваем — это всего лишь непостоянный знак, который забудется быстрее, чем он длился. Мир научил меня пускать все на самотек. Мир научил меня двигаться дальше. Мир научит и тебя тоже— — так почему же я колеблюсь? Сколько бы я ни утверждал, что не хочу видеть, как ты страдаешь в одиночестве, Возможно, это просто я больше не хочу быть один. Даже если все вернется в прах творения, из которого оно было создано, Это не лишает меня свободы выбирать, чем я хочу заниматься, Кого я хочу любить. Смерть — это пункт назначения, который я осознал лично, но жизнь — это путешествие, из которого я могу извлечь все, что угодно. Жизнь такова, какой я хочу ее видеть. И ты — неповторимая красота, которая однажды пройдет мимо меня, ибо я ничтожнее твоего величия, ничтожнее твоего вневременного существования. Итак, я позволил себе эту единственную поблажку, эту единственную ошибку, что-то, способное связать меня, что-то, чего боялся “прошлый я”. Я слишком сильно влюбился, чтобы рисковать потерять тебя. Я хочу, чтобы ты тоже позволил ее себе. И я хочу, чтобы это был я.

***

Ветры судьбы были достаточно добры, чтобы оказать Кадзухе свою помощь. Они шепотом посылали ему намеки и едва уловимые следы: отпечатки ног на каменной мостовой, невидимые следы ткани на древесине. Они повели его вниз по порту Рито, через весь город, к песчаным окраинам. Кадзуха стучал ногами по земле, не обращая внимания на обеспокоенные взгляды прохожих, впервые за очень долгое время часы тикали. По крайней мере, то, как участилось сердцебиение Кадзухи, создавало иллюзию, что так оно и было. Он увидел знакомую синеву, сливающуюся с далеким белым прибоем. — Скарамучча! — крикнул он в отчаянии. Он никогда не знал страха смерти, хотя и видел ее лицо, потому что ему никогда особо нечего было терять в жизни, но именно такие моменты, как этот, по-настоящему напоминали ему, за что стоит бороться. Он слушал солдат об их далеких возлюбленных, никогда по-настоящему не понимая, но все равно прислушиваясь. Только сейчас, с воспоминаниями об огромной потере и перспективой гораздо большего, он понял — эта наделенная решимостью, дарованная надеждой, дарованная человеческой склонностью способность любить и быть любимым. Кадзуха увидел гнев, отразившийся на лице Скарамуччи, еще до того, как услышал слова самурая. — Какого черта ты здесь делаешь? — Скарамучча выругался в его адрес. Кадзуха, ошеломленный ответом, мог только смотреть в ответ широко раскрытыми глазами и разинутым ртом. Он собрал воедино ответ, несмотря на свое оцепенение. Он запыхался от столь долгого бега, но каким-то образом из-за сильного шока ему не хватало воздуха в легких. Несмотря на то, что он тщательно подобрал все слова, которые он мог бы сказать, чтобы заставить Скарамуччу остаться, в тот момент он ни о чем не мог думать. — Я... Думал... — Не вешай мне лапшу на уши, — с горечью ответил он. — Считаешь, ты был мне достаточно небезразличен, чтобы я удосужился остаться? Не утруждай себя хватанием за фалды моих рукавов и мольбами о чем-нибудь другом. — Что? — Кадзуха нахмурился. — Удивлен, что я не какой-нибудь дружелюбный человек, даже после так называемой "реабилитации"? Что ж, все наперебой стараются избавиться от меня, так что я не понимаю, почему ты хочешь остаться. Все так говорят. Теперь мне просто нужно разобраться с самим собой. Кадзуха ударил его по щеке — просто чтобы заставить замолчать. Все мосты домой еще не сожжены. — Ты наглый мелкий— Он поднял руку на Кадзуху в отместку, но только для того, чтобы Кадзуха поймал ее. Внезапно самурай шагнул вперед, поднял руку Скарамуччи над головой и обхватил ладонью его поясницу. Поцелуй длился всего секунду, но его было достаточно, чтобы Скарамучча осознал, что произошло. Он поцеловал его. Он, блядь, поцеловал его. — В одном ты прав, — сказал Кадзуха. — Ты эгоистичный, незрелый парень, который не может видеть — нет, скорее, предпочитает не видеть — руку прямо перед собой. Он немедленно воспользовался свободной рукой, чтобы ударить Кадзуху в живот и заставить юношу упасть на колени. — Что, черт возьми, с тобой не так? — выругался Скарамучча, поднося руку к губам, словно пытаясь ощутить оставшийся жар рта Кадзухи. — Какого хрена ты это сделал? Что с тобой не так? Что, черт возьми, с тобой не так??????? Кадзуха медленно восстановил дыхание в легких. Скарамучча сделал жест, чтобы ударить снова, пока самурай лежал, но резко остановился. — Ты— Кадзуха был так же удивлен собой, как и Скарамучча, медленно осознавая реальность того, что он сделал. По правде говоря, он представлял себе, что все разыграется немного по-другому, возможно, Скарамучча упадет в обморок, как все девушки, о которых его товарищи рассказывали бесконечные истории. 1. Эти истории, скорее всего, были небылицами, предназначенными для того, чтобы выставить рассказчика в выгодном свете. 2. Скарамучча был мужчиной. О, и бывшим террористом. Это тоже. Скарамучча продолжал вытирать рот рукавом, пытаясь избавиться от любых следов присутствия Кадзухи. Хотя, он не пытался убить самурая, так что это должно было что-то значить! — Поднимайся на свои, блядь, ноги. Сейчас же. Кадзуха встал. Скарамучча уставился на него, его лицо покраснело от невыразимой смеси ярости и смущения. Затем Скарамучча ударил его по лицу. Кадзуха принял удар его, понимая его источник. — А теперь ты сейчас же точно объяснишь, почему ты решил, что поцеловать меня было бы хорошей идеей. — У меня... Тысяча мыслей, но нет слов, чтобы выразить их. — Ну, мне кажется, у тебя в этой твоей пустой человеческой голове абсолютно нет мыслей. Может быть, в своей следующей жизни не начиняй ее таким количеством дури? — сказал он, все еще кипя от злости. — Я думал, тебе понравятся такие вещи. Скарамучча вспыхнул, ему пришлось развернуться и отойти на пару шагов, просто чтобы удержаться от желания убить его прямо здесь. — Ты что, понятия не имеешь, что творишь? — ...Ну, я думал, что нравлюсь тебе. И ты мне тоже нравишься, — ответил Кадзуха. У него была хорошая оценка характера, но он меньше разбирался в социальных сигналах. — Мне не всегда удается найти нужные слова утешения, поэтому я решил не утруждать себя ими… Мне жаль. Я был… Это не в моем характере — и слишком импульсивно. — Нормальные люди обычно спрашивают, прежде чем делать подобные вещи. — Голос Скарамуччи перешел на грань крика, все еще пытаясь справиться с остатками своего терпения: — Я имею в виду— нет. Ты мне не нравишься. С чего, черт возьми, ты так решил? Кадзуха вытащил письмо, которое нашел под керамическим блюдцем, в котором лежал лотос. Влага в чашке привела к пятнам на конверте. — Что... Где, черт возьми, ты это взял? — Скарамучча бросился вперед, чтобы выхватить его из рук юноши, но Кадзуха успел поднять его над головой. — Ты, блядь, читал это? — Что это? — спросил Кадзуха. — Я прочитал только ту часть, где упоминался я. — Это просто письмо, архонт дендро заставила меня написать. Не верь ничему из этого. — Скарамучча воспользовался своим анемо, чтобы подпрыгнуть и выхватить письмо из рук Кадзухи. — А я думаю, это было мило, особенно та часть, где говорилось о поиске утешения во мн— — Хватит болтать. — Он скомкал листок и сунул его в карман. — Не пытайся сменить тему. Я с тобой еще не закончил. — Нет, правда, — Кадзуха улыбнулся, когда говорил это, хотя в его улыбке не было ни намека на поддразнивание или насмешку. — Я думаю, это мило. Мнение архонта дендро о том, что нужно делать позитивные утверждения об окружающем нас мире, должно вызывать определенное доверие. — Это всего лишь поверхностная попытка исправить сотни лет агонии приятными словами. — Мм, — пропел Кадзуха. Его лицо оставалось приятным, даже когда его слова глубоко поразили Скарамуччу. — Так почему же план, к которому ты прибегаешь — это эскапизм? Скарамучча нахмурился. — Эскапизм? Я взваливаю на плечи свое прошлое и расставляю все точки над i со всеми, кому причинил боль. Ты, как никто другой, должен признать, что так миру было бы лучше. — Ты убегаешь от необходимости осознать свое собственное место в мире, результат своих ошибок и подлости, — сказал Кадзуха, — Ты убегаешь от меня. Мне еще предстоит понять почему. — У меня нет места, Каэдехара, — процедил Скарамучча сквозь стиснутые зубы, — В этом-то все и дело. — Тогда зачем убегать от того, кто предстает перед тобой? — возразил Кадзуха, хотя по его тону это выглядело как предложение. Скарамучча открыл рот, чтобы заговорить, но логического объяснения этому не было. Он окружил себя людьми, которых любил, и принес каждому несчастье и смерть. Он окружил себя иностранными льдами и условными партнерствами, подвергаясь насилию, зная, что это придает ему ценность. У него не было места в мире, которое не привело бы к боли. — Если ты останешься, мы сможем посмотреть мир вместе, если это то, чего ты хочешь, — сказал Кадзуха, его голова немного втянулась в плечи. Ему казалось неестественным обращаться с такой смелой просьбой, но Скарамучча воспринял это как знак своего личного желания чего-то для себя. Скарамучча подавил желание отвернуться и никогда больше его не видеть, хотя это было бы намного проще. — Ты не понимаешь— Ты чертов смертный, ты бросишь меня, как и все остальные, и я снова пройду через все это— Это дерьмо. Ты прав. Все вы правы. Я эгоистичный ублюдок, который всегда действовал только в своих собственных интересах. Так что, черт возьми, для тебя не должно быть сюрпризом, что на этот раз я просто пытаюсь не пострадать. Кадзуха схватил его за руки. — И поэтому ты оставляешь меня, не сказав ни слова? Ты говоришь, по-настоящему не отрицая того факта, что любишь меня, и в то же время отказываешь себе в возможности когда-либо действовать в соответствии с этим? Из-за чего, из-за страха моей собственной смерти? — Он шагнул вперед. — Мой дорогой, ты боишься этого больше, чем я. — Потому что тебе не нужно беспокоиться о том, что ты жив! — вспыхнул он. — Как только ты умрешь, у тебя не будет ни забот, ни тревог, ни глаз, ни ушей. Не тебе потом скорбить. Я бы предпочел уничтожить эту опухоль до того, как она разрастется настолько, что убьет меня. — Ты говоришь это так, как будто какая-то часть тебя сейчас жива. — Я живу. Я создаю из себя нового человека. Я пытаюсь, и, возможно, это ты просто зациклился на том факте, что нужен мне, — он лгал так глубоко, так сильно погрузившись в свои собственные заблуждения, что искренне верил в это. Он добавил, лишь пытаясь убедить самого себя: — Я живу. Кадзуха мало что мог сказать. Это было правдой. Скарамучча в нем не нуждался — на самом деле, было бы лучше, если бы Скарамучча оказался один и действовал своими силами. В этот момент Кадзуха подумал о своем дорогом друге. Возможно, все когда-нибудь заканчивается, горько это или нет. Смерть его друга не сделала их совместные путешествия, трапезы и ночи ненужными. Хотя Кадзуха и сожалел о случившемся, он сделал это потому, что ценил тот путь, по которому прошла его жизнь. Все происходило не по какой-то причине и не со стопроцентно хорошими последствиями, но, тем не менее, они происходили. Близость Кадзухи произошла просто из-за того, что он нашел золото на гравийном берегу реки. Но является ли этот путь лучшим для него? Подумал про себя Кадзуха. Для меня было лучше всего обрести покой в мире и в самом себе, но Скарамучча черпает цель из того, как он воспринимает свою собственную ценность. Мир природы не заделает его трещины так, как это могли бы сделать любящие руки. — Просто отпусти, Каэдехара. Ты слишком сильно заботишься о ком-то, кого только что встретил. Кадзуха потер костяшки пальцев юноши. Он не отстранился. — Возможно. Это происходит от слабости, присущей даже самым грозным солдатам — если вообще можно назвать слабостью что-то столь присущее человеку. — И это? — Забота, Скарамучча. Я забочусь о тебе и о той роли, в которой вижу себя. — В его словах слышались слабые отголоски былых влюбленных, как будто они упражняли сломанные крылья, которые еще долго летали. Его кровоточащее сердце выплакивалось досуха в течение многих лет, и поэтому было чудом, что теперь оно смогло открыться снова. Нет, это не чудо. Из всех жестокостей, которые сотворила с ними судьба, это была одна из тех вещей, которую они сделали для себя сами. На коре плавучего дерева они вырезали свои инициалы — обещание любви, данное из прошлых трагедий. Это казалось правильным: они не хотели забывать о том, через что им пришлось пройти, и о людях, которых они потеряли; они просто-напросто хотели продолжать жить в их памяти. — И я умру. Это единственное, в чем я уверен в своей жизни, — сказал он, его тон был не мрачным, а скорее мягким, как будто он обращался к приятному воспоминанию, — Но я так же хочу, чтобы ты жил. До тех пор, пока я могу на это влиять. Это и есть то, чего я так боюсь, подумал Скарамучча. Как долго я могу это делать? Как долго я смогу держаться подальше от всего, что может снова причинить мне боль? Он стремился странствовать по миру не из интереса к тому, что мог увидеть, а скорее по необходимости. — Не трать на меня таких слов, — просто ответил он; больше Скарамучче нечего было сказать. — Они никак не могут быть напрасной тратой времени. Не для тебя. — Кадзуха снова шагнул вперед, сократив расстояние между ними почти до нуля. Он приподнял шляпу Скарамуччи, чтобы суметь пролезть под ней. — Но если это послужит тебе успокоением… Забудь эти слова. Они нам не нужны. Побалуй себя, хотя бы в этот раз, умолял Кадзуха взглядом, проводя пальцем по щеке Скарамуччи. И все же Скарамучча хотел, чтобы он продолжал говорить. Он хотел, чтобы Кадзуха сказал ему кое-что, о чем он не подумал; что Кадзуха, несмотря на все свое смертное величие, умрет не так, как все они. Скарамучча хотел, чтобы Кадзуха успокоил его, доказал, что он и его мучительные истины ошибочны. Но Кадзуха был смертным. И так будет всегда. И даже Кадзуха, бросивший вызов богам и судьбе, не смог прорваться сквозь ткань, на которой было построено каждое хрупкое существование. — Нет, — сказал Скарамучча, его рука поднялась, чтобы прижать ладонь Кадзухи к своему лицу. У него не было особой нужды в праздных разговорах, призванных заполнить тишину, но его мысли звучали слишком громко, чтобы думать, а голос Кадзухи был слишком мягким, чтобы сопротивляться. — Продолжай говорить. Кадзуха хотел, чтобы Скарамучча любил и был любим; Кадзуха хотел, чтобы он жил не в страхе смерти, а с признанием ее, даже если эта форма признания была просто уступчивостью; Кадзуха хотел, чтобы он видел мир глазами смертного. Кадзуха хотел, чтобы он ценил то время, которое у них было, вместо того, чтобы закрывать себя от любого шанса испытать это вообще. Не повторяй ошибок своей матери. — Я хочу, чтобы ты любил мир через меня. Если это означает, что мы будем блуждать по этому миру до тех пор, пока мое физическое тело не истратит все силы на это, тогда прими мое наследие и заверши то, к чему мы стремились. Ты найдешь меня там, где я всегда был, рядом с тобой. Если настанет день, когда ты увидишь, что все действительно закончено, я без колебаний приглашу тебя отдохнуть рядом со мной среди звезд. — Я хотел бы умереть, — сказал Скарамучча, его голос понизился, а волосы упали ему на глаза. — Хотел бы я не бояться этого так сильно. Кадзуха откинул челку Скарамуччи в сторону. — Это просто означает, что боль от существования перевешивает любую причину для существования. Естественная реакция организма — поддерживать в себе жизнь. Ты действуешь так, как было задумано, мой дорогой. Нет никакой причины для существования. — Неужели так глупо желать, чтобы она была? — Его голос был скорее усталым, чем грустным. В тот момент у них не было необходимости погрязать в собственных трагедиях. — Я тоже этого хочу, — сказал Кадзуха, притягивая его в объятия и кладя руку ему на затылок. — Но есть красота в том, чтобы придать смысл бессмысленному. Хотя ничто в жизни не имеет какой-либо реальной цели, поскольку деревья и жизнь, которые мы видим одинаково являются результатом случайных совпадений, тем не менее они прекрасны и достойны того, чтобы существовать и быть любимыми. Если мы примем отсутствие направления, мы сможем наслаждаться самим процессом блуждания. Кадзуха крепко обнял его. Ощущение его рук было таким же важным посланием, как и его слова. — У меня всегда будет проклятие и привилегия умереть. У меня нет ни одного из ответов, которые ты от меня ждешь. Я сомневаюсь, что в будущем найду их, но неоспоримый факт остается фактом: я слишком сильно люблю тебя, чтобы делать что-либо, кроме как просить, чтобы ты постарался. — ..Ладно, — сказал Скарамучча без всякой уверенности. Он не говорил за себя, а для того, чтобы найти направление в жизни. Возможно, потребовалось бы просто выбрать случайное направление и следовать ему. — Ты попытаешься? — Кадзуха посмотрел на него глазами, полными смелых эмоций, он был ошеломлен. Самурай хорошо умел подавлять свои эмоции и не показывать их, но именно на пике своего волнения эти годы усердия подвели его. Его лицо приобрело новые краски, и он наклонился вперед, пока его руки не обхватили талию Скарамуччи, и юноше не пришлось откинуться назад, просто чтобы сохранить хоть какое-то подобие пространства между ними. Скарамучча чувствовал, как его внутренности взрывались, и в ответ на коллективное волнение его тела поднялся ветер. — Прекрати жульничать. — Жульничать? — сказал Кадзуха, глядя вниз. Скарамучча отступил назад и попытался спустить шляпу, чтобы прикрыть лицо, но преуспел только в том, что ударил Кадзуху по голове, которая издала негромкое "ауч". — И как же я жульничаю? — Ты флиртуешь и лезешь мне в лицо со всем этим любовным дерьмом. — ...Флиртую? — сказал Кадзуха, искренне сбитый с толку. — Ах. Мне жаль. Я никогда не… Должным образом не разделял эту форму привязанности. Я знаю, как выразить себя только с помощью физических действий, так что, если из-за близости этого разговора мои слова прозвучали как— Скарамучча хмуро посмотрел на него. — Просто заткнись уже, господи. Кадзуха бросил на него лукавый взгляд. — Боюсь, я не понима— Скарамучча наклонил голову для поцелуя, в котором они оба могли бы раствориться. Кадзуха мало что мог по-настоящему понять в этом мире. Он был простым смертным, игравшим в игру, которой правили боги, которой управляла судьба, которой управляли практические соглашения о том, что возможно, а что — нет в их мире. Хотя, имея в виду бесконечный источник красоты в мире, нарисованный ручкой без руки — нарисованный тем же совпадением его собственного существования, Кадзуха думал, что его жизнь была просто возможностью стать свидетелем этого. Однако он обнаружил, что материалистическая свобода и бегство не были мгновенным решением для того, чтобы отделить себя от их бед. Были вещи, которые люди всегда носили с собой, потому что это был самый первобытный человеческий инстинкт — находить принадлежность и любовь в других. Кадзухе не нужно было полностью отделять себя от мира, чтобы освободиться от социальных конструктов, обременяющих его; он не мог избавиться от них. Его дорогой друг доказал это. Он всегда удивлялся, почему он, человек, так стремящийся к "свободе", так крепко держался за это горе, но только приняв эту часть своего сердца, можно позволить отчаянию пройти, как блуждающему ветерку. Ты сопротивляешься ветру лицом вперед, и он подхватит твое тело, как парус, но отойди в сторону, и он пройдет мимо тебя. Принятие этих нюансов в его собственной человечности было ключом к подлинному достижению мира с самим собой и окружающей природой, не слишком привязанным, не слишком отстраненным. Поднялся ветер и подцепил шляпу Скарамуччи, подняв ее в воздух. Слишком поглощенный теплом Кадзухи, Скарамучча не хотел ее останавливать, но Кадзуха протянул руку и схватил ее за край, прежде чем она успела увлечься. Отделившись с некоторым сопротивлением, Кадзуха снова надел шляпу на голову Скарамучче. — Я поймал твою шляпу, — сказал он, задыхаясь, как от того, что не успел отдышаться, так и от того, что потерял способность дышать в принципе из-за лица Скарамуччи. На таком расстоянии он был необычайно красив. — Ты так добр, — саркастически ответил он, прежде чем схватить Кадзуху за лицо и наклониться к нему еще раз. — Скарамучча— — Не называй меня так, — выдавил он между поцелуями. — Можешь называть меня как угодно, только не так. — Хорошо, малыш— — Чего?— — Ты летаешь. Странник остановился, посмотрел вниз и понял, что его ноги действительно полностью оторвались от земли. Кадзухе пришлось встать на цыпочки и еще выше вытянуть шею, чтобы достичь его новообретенный рост. — Оу, —сказал он. Кадзуха улыбнулся ему снизу вверх. Затем, призвав ветер, он приподнялся. Морской бриз, наполненный лепестками ширококолокольчиков и кленовыми листьями, танцевал вокруг них. — Привет, — сказал Кадзуха. Скарамучча— Странник— ответил: —... Привет. — Это приятно. — Так и есть. Кадзуха парил в воздухе, словно укачиваемый невидимыми руками. Странник мог бы потратить еще больше часов бесконечной жизни, выдумывая каждую возможную катастрофу, которая положила бы конец их мирному мгновению, или он мог бы просто любить Кадзуху в пределах их быстротечности. — Куда бы ты хотел пойти? — Кадзуха снова опустился на землю, его руки все еще были переплетены с руками Куникудзуси. — Куда угодно. Это не имеет значения. Кадзуха прижался к его плечу. — Тогда, может, вернемся? На время. — ..Как скажешь.

***

— Вы… ЧТО? — Паймон закричала от имени Путешественника. Подбросившись в воздух посреди оживленной столовой, она медленно издала негромкий смешок, когда люди повернулись, чтобы поглазеть на нее, и снова опустилась рядом с Путешественником. — Я убедил его, — сказал Кадзуха. — Как? — спросил Путешественник. Кадзуха приложил руку к подбородку, как будто ему нужно было подумать об этом. — Ну... — засмеялся он. Куникудзуси сидел, опустив голову и скрестив руки на груди, а они продолжали разговаривать, как будто его здесь не было. Он уткнулся в жаркое, приготовленное на ужин поварами Алькора, не потому, что его тело действительно нуждалось в пище смертных, а просто потому, что он предпочел бы набить рот, чтобы не разговаривать. — Вы двое… Как...? — Паймон объясняла, неопределенно и дико жестикулируя. Кадзуха с любопытством посмотрел на нее. — Как...? — Ты знаешь! — Она сложила ладони в виде маленьких кукольных ротиков и прижала их друг к другу. Кадзуха напевал что-то себе под нос, погружаясь в размышления. — Ну, я не слишком уверен.. — Вообще-то я все еще здесь, — вмешался Куникудзуси. Кадзуха повернулся к нему. — Ах. Тогда, если позволишь спросить, кто мы друг другу? — Никто, — ответил Странник, с дрожащими бровями, пытаясь не выдать своего разочарования. — Почему-то я в этом сомневаюсь, — показал Путешественник. — Ты вообще заткнись, — съязвил он в ответ. Путешественник молча посмотрел на него. — Ну, мне нравится думать, что мы все-таки являемся кем-то друг другу, — сказал Кадзуха с улыбкой, слишком искренней, чтобы Куникудзуси мог ее просто проигнорировать. Вместо этого его сердце сжалось, и определенная гордость наполнила его грудь, хотя он никогда бы не позволил этому проявиться. — Возможно, в твоих самых безумных мечтах. — Мм, я уже живу одной, — закончил Кадзуха с этим убийственно наивным взором, от которого разило влюбленностью. Куникудзуси спрятал лицо под полями своей шляпы. — Путешественник говорит, что вы выглядите глупо, — сказала Паймон. — И что он скучает по времени, когда вы двое пытались убить друг друга. Кадзуха рассмеялась. — Ну, только потому, что были достигнуты более чем дружеские отношения, еще не значит, что мы не попытаемся убить друг друга. — Что? Ты действительно хочешь еще раз подраться? — У меня сложилось впечатление, что это тебе всегда не терпится подраться. — Ха, что ж, мне нужно чем-то занять себя, если я собираюсь пробыть на этом судне какое-то время. Тебе нравится, когда тебе каждый день надирают задницу, Каэдехара? — Ему потребовалось мгновение, чтобы обдумать свою формулировку. — Не отвечай на это. — Подожди, значит, ты остаешься? — Путешественник показал на языке жестов. Кадзуха выжидающе повернулся к нему. — ... Думаю, да. Кадзуха просиял. — Приятно это слышать. — Тем временем Паймон застонала, и Путешественнику пришлось напустить на себя нейтральный вид. — Разве у тебя уже нет целой команды? Почему ты ведешь себя так, будто моя компания так много значит? Кадзуха прижал их плечи друг к другу, невосприимчивый к смущению от публичного проявления привязанности. — Потому что ты другой, конечно же. Куникудзуси фыркнул. — От тебя лучше пахнет, ты меньше пьешь, на тебя легко отвлечься, — объяснил Кадзуха, наслаждаясь румянцем на лице Куникудзуси. — Я люблю их всех как семью случайностей. Я мог бы любить тебя как родственную душу… Как будто небеса диктовали это еще поколениями до меня. Куникудзуси почувствовал запах его дыхания. — Кстати, о выпивке, сколько ты уже выпил? — Только одну рюмку. — Ну да, конечно, — Он встал. — Позови, когда протрезвеешь и перестанешь извергать романтику. Предложение все еще в силе, если ты ищешь кого-то, кто снова выбьет из тебя все дерьмо. Сердце Кадзухи екнуло. — В самом деле? Осмелюсь сказать, ты меня недооцениваешь. Странник осмотрел его. — Ты едва можешь удержать свое хаори на себе. Я мог бы взять тебя, трезвый ты или нет. Путешественник поперхнулся от такой формы “флирта” этих двоих. — Я не могу отвести взгляд. Это все равно что наблюдать, как в корабль ударяет молния, а затем он разбивается о скалу, — молча показал он Паймон. — Говорят, лучшие самураи всегда сражаются навеселе. Это помогает тебе положиться на свои более глубокие инстинкты. — Любопытно. Я никогда раньше этого не слышал. Осмелюсь сказать, что ты это выдумал. Кадзуха наклонился; в его глазах была удивительно свирепая решимость, которую вы не нашли бы у такого дисциплинированного человека, как он. Хотя, по правде говоря, все, что делал алкоголь, это расслаблял его — обычно он мог сохранять самообладание, даже в таком состоянии, но именно влияние Куникудзуси сделало его таким прямолинейным. — Тогда попроси доказательств. Куникудзуси посмотрел на него сверху вниз, в то время как самурай остался сидеть за столом. — Докажи это. — Завтра вечером, на главной палубе. Мы можем сделать это, пока все спят. — Не опаздывай, — усмехнулся Куникудзуси. Я собираюсь выбить все дерьмо из этого парня, подумал он, направляясь обратно в свою комнату для гостей, злобно улыбаясь изображениям Кадзухи под собой в своей голове (потерпевшем поражение). Ничто так не помогает выпустить пар, как интимная близость, подумал Кадзуха, скрестив руки на груди и засыпая за столом в столовой, мечтая о том, как Куникудзуси отсосет ему. Путешественник только вздохнул, подумав: Какие же вы странные.