Смертный бог.

Если бы у меня была более заботливая мать, думаю, она сказала бы мне что-нибудь вроде: "Почувствуй вкус крови у себя во рту". Скарамучча помнил сам процесс сновидения и сопутствующий ему страх больше, чем содержание самих этих снов. Он знал их как близких друзей — а все его ближайшие товарищи предавали его. Он отказался от человека, оставшегося внутри него, под какофонией замогильных звуков, настолько диссонирующих, что их можно было услышать только как искаженное отражение, видимое через разбитое зеркало. Он никогда не спал. Он никогда не ел. Он никогда не действовал в соответствии с побуждениями, определяемыми потребностями смертных, ибо они были ниже его достоинства. Боги не плачут — и уж точно не из-за несуществующих печалей, испытываемых только во сне. Скажи мне, Вельзевул, есть ли в твоем высокомерном сердце место для меня? Я хочу вцепиться руками в твою грудную клетку и проделать себе дыру среди всего твоего греха и славы. Когда ты предстанешь перед присяжными, состоящими из твоих жертв, я хочу, чтобы они включили мое имя в список твоих преступлений. Подобно прекрасному надгробию, подаренному только умершим, я хочу хотя бы такого жалкого утешения. Когда я умру, я хочу, чтобы ты увидела. — Зарождающийся бог, ты действительно так думаешь? Когда Скарамучча открыл глаза, он обнаружил, что находится на прекрасной терассе, где зелени было столько же, сколько солнечного света. — Ты, — простонал он, хватаясь за голову. Вместо одного и того же повторяющегося сна, который он видел каждый раз, когда засыпал на протяжении всей своей жизни, Скарамучча увидел маленького ребенка-архонта Нахиду, смотрящую поверх него, пока он лежал на земле. Цветы, как теоретическая концепция, росли и распускались вокруг ее тела, словно соответствуя подъему и падению ее собственного дыхания. Тысячи неоткрытых и невообразимых видов произрастали на кончиках ее белых волос и дополняли тона ее кожи. Украшенная гирляндами богиня убрала волосы с лица Скарамуччи только для того, чтобы получить пощечину. — Не прикасайся ко мне, — коротко ответил он, поднимаясь на ноги, стремясь найти способ покинуть этот сон. Нахида тоже встала и отряхнула свое платье от травы. — Ты устроил настоящую сцену. Ты забыл, что я тебе говорила? — Дыхательные упражнения не помогут справиться с пятивековым гневом. Нахида скрестила руки на груди. — Только не с таким отношением. — Чего ты хочешь? — Я хочу предупредить тебя, Сказитель. Скарамучча замер. Хотя он стоял к ней спиной, он чувствовал, как Нахида смотрит на него снизу вверх. — Надвигается буря. Я знаю, ты это чувствуешь, — сказала она и потянула его за рукав, чтобы он посмотрел на нее. Вместо этого Скарамучча вырвал его у нее из рук и стиснул зубы. — Мне не нужна твоя жалость. — Моя жалость...? Мне не жаль тебя, Сказитель, потому что как я могу жалеть кого-то так похожего на меня? — сказала Нахида. — Ты был так далек от подлинной доброты, что забыл, каково это. — Немного эгоистично называть себя "искренней добротой". — Я говорю все как есть. Богине Мудрости нет нужды судить людей условно, — продолжила она, — и таким образом, я вижу тебя со всех сторон. Я знаю в тебе созданного человеком бога, и я знаю человека. Я знаю все, что ты потерял, и все, что тебе еще предстоит найти. — Может, прекратишь говорить загадками? — Я хочу сказать… Когда кто-то протягивает тебе руку, подумай о том, чтобы взять ее. — Мне не нужна ничья помощь, тем более от того смертного отброса, что продолжает ее предлагать. Нахида замолчала. Затем, после минутного колебания, она закончила: — Последняя деталь, которая тебе нужна, почти на месте. То, ради достижения чего ты так долго страдал, все еще возможно, так что не сдавайся пока. Все мосты домой еще не сожжены. — Я надеюсь, что никогда больше не увижу тебя, Буер. — Приятных снов об Инадзуме. Я всегда хотела увидеть флору. — Она улыбнулась. — И удачи тебе в твоем… Ах… Романтическом завоевании. Тебе это понадобится.

***

Он резко обернулся, с ругательствами на языке, но обнаружил, что сидит на кровати в своей каюте. Кадзуха, перевязывая порез на лбу, повернулся к очнувшемуся Скарамучче. На лице Кадзухи появилась добрая улыбка, смягчающая первоначальную волну гнева, которую Скарамучча почувствовал от общения с Нахидой; она утихла всего на мгновение, как учащенное сердцебиение от волнения. — Ты проснулся, — взгляд его томных глаз только показывал, что Кадзуха не мог придумать, что еще сказать. Возможно, это было просто признаком его возраста; лицо самурая было гораздо добрее и не тронуто временем, за исключением ранних морщин, которые появлялись только тогда, когда он улыбался. Скарамучча, скосив глаза вниз, быстро понял, что на Кадзухе нет его привычного хаори. Оно обнажало его предплечья и мозолистые, покрытые следами работы кисти. Все тело самурая несло на себе отпечаток стресса и тренировок, но даже это не могло победить его нежную ауру. Скарамучча мог читать его как книгу по истории, содержащую два десятилетия времени, многое из того, чем он пожертвовал, и то немногое, что осталось. Он задавался вопросом, была ли доброта Кадзухи одной из тех вещей, которые он хранил на протяжении всей войны, или это было результатом ее проявления. Затем Скарамучча нащупал руками что-то более мягкое, чем льняные простыни гостевой кровати — его разум установил связь раньше, чем это сделали глаза; Кадзуха накинул на Скарамуччу свое хаори, пока тот спал. — Ты едва знаешь меня, но уже делаешь такие интимные жесты, — сказал Скарамучча, не задумываясь. Кадзуха что-то промурлыкал. — Я хотел поговорить с тобой, но ты выглядел так, будто видел приятный сон. — На самом деле все было не так. Ужасный сон. — Мне жаль это слышать. Все стихло. Со Скарамуччей всегда было трудно разговаривать. И все же, как ни странно, Скарамучча почувствовал, как что-то сжалось у него в груди, когда он увидел, как улыбка Кадзухи погасла. — Я просто пошутил. — Ой. Возможно, это был первый раз за много лет, когда Скарамучча взял что-то обратно.Что это? Он схватился за грудь. Эта... Непростительная мягкость. Я погубил себя. Он уставился на Кадзуху так, словно этот человек был виноват. — А.. — неловко выдал Кадзуха, выгибаясь от внимания. — Я вижу, ты смотришь мне в глаз. Я в порядке, если тебе интересно. — Ничуть, — ответил Скарамучча. — С какой, блядь, стати меня это вообще должно волновать? Я сделал это с тобой. Чем больше оскорблений вылетало из его рта, тем больше Скарамучча понимал, что не знает, как вести разговор естественным образом. В моменты, когда Предвестнику нужно было воздействовать на кого-то цветистыми словами и пустыми обещаниями, он обладал харизмой человека, которому искренне не все равно. Но только сейчас, когда он попытался воссоздать это для кого-то, кого он хотел задобрить, не для какой-то миссии Фатуи, а скорее просто по личной необходимости, слова стали звучать глупо из его уст. — Хм... — пробормотал Кадзуха себе под нос. — Тогда почему ты так пристально смотришь на меня? Ты— — Мне все равно. — Я даже ничего не сказал. — Ты думал об этом. Не льсти себе. Кадзуха рассмеялся. Этот ублюдок рассмеялся. Скрестив руки на краю кровати Скарамуччи, Кадзуха положил на них голову и посмотрел на Скарамуччу снизу вверх. — Тем не менее, это было весело. Я редко ввязываюсь в такого рода драки, если только это не вопрос жизни и смерти. — Это был вопрос жизни и смерти. Я бы убил тебя, если бы не Путешественник. Кадзуха обдумывал его слова, так глубоко и долго, что это разозлило Скарамуччу. Как этот человек воспринимает то, что я говорю? Я хочу, чтобы он умер, а он игнорирует меня, будто я какой-то глупый котенок. — Скажи что-нибудь, — приказал Скарамучча. — Перестань все время вести себя так тихо. Кадзуха моргнул, глядя на него. — Ах, я просто подумал про себя, вот и все. — Тогда прекрати это. — ...Перестать думать? Упрямо Скарамучча повторил: — Да. Кадзуха спрятал улыбку на сгибе локтя. — Тогда, возможно, чтобы заполнить тишину, не мог бы ты рассказать мне о себе? — Или ты мог бы оставить меня в покое. — Хоть я и имел в виду твои личные границы, нет. Скарамучча цыкнул. — Я ни хера тебе не скажу. — Если я расскажу тебе свою историю, это послужит каким-нибудь утешением? Я уже осведомлён на этот счет, подумал Скарамучча. — Почему ты так сильно хочешь знать? — Сказал он вместо этого. — Я хочу понять, могу ли я дать какие-то ориентиры. Скарамучча рассмеялся над ним. — Да, точно. Сколько тебе лет? — Двадцать три. — ...Это был риторический вопрос. Хотя это заставило Скарамуччу задуматься. Он был довольно молод, проходя через войну. Слишком молод. С другой стороны, возможно, война просто подчеркнула всю невинность, которую она отняла, и стала более заметной при ее полном отсутствии. Возможно, подходящего возраста и не было. Война уничтожала людей подобно безличному шторму, равному ярости и беспристрастному в отношении жизней. — Сколько тебе лет? — спросил Кадзуха. Скарамучча подготовил случайный возраст, чтобы защитить свою аллюзив-ность, но остановил себя. — Мне пятьсот лет. — Ты выглядишь молодо, когда улыбаешься. Скарамучча нахмурился. — Ты хочешь сказать, что я выгляжу старым? Кадзухе удалось сохранить самообладание, хотя он находил много забавного в том, что провоцировал Скарамуччу. — Я сказал то, что сказал. — Что ж, по крайней мере, я бросаю вызов своему настоящему возрасту. А ты выглядишь чертовски древним в свои двадцать три. — Скарамучча на секунду замолк. — Ты не воспринимаешь меня всерьез. Ты же знаешь, я бессмертен. Творение божества. — Я в курсе. Я узнал истории о прекрасном незнакомце, обладающим чертами Сёгун Райден, что может даже соперничать с ней. — Ты... — Скарамучча двинулся, чтобы вскочить с кровати; эта тревожная реакция, возникшая после осознания, поразила его со всей силой. — Ты знаешь, кто я. — У меня были свои подозрения. Не каждый день путешественник сам лично приводит незнакомца на борт, чтобы познакомить. И, что ж, глядя на тебя… Я мог бы догадаться. — Прекрати это, — сказал Скарамучча, преодолев волну шока только благодаря тому, что его совершенно не удивил псевдофлирт Кадзухи. — Ты знаешь о кузнецах. — Знаю. По общему признанию, я знаю лишь ограниченную информацию, содержащуюся в письме моего прадеда и пересказе Путешественника, — продолжил Кадзуха, его нежная улыбка и добрые глаза все еще преобладали, — которую, если я правильно помню, ты пытался уничтожить. Скарамучча почувствовал тошноту. — Закрой рот. Кадзуха не ожидал такой реакции в глазах Скарамуччи. — Ты... ты понятия не имеешь, почему все это нужно было стереть. — Наследие Кунику—? — Не произноси это имя, — кулаки Скарамуччи сжались вокруг хаори Кадзухи, лежащего у него на коленях. — Тебя вообще не должно было быть в живых. Я должен был убить этого Каэдехару там, где он лежал. — Я рад, что ты допустил такую ошибку, — ответил Кадзуха. — Так вот в чем заключаются твои сомнения по отношению ко мне? Напоминаю ли я тебе о прошлом, которое ты так отчаянно пытался похоронить? Сбежать от? — Хорошо. Да. Вот тебе и ответ. Подобно войнам, которые мы ведем, мы очищаем берег от его трупов, — Скарамучча посмотрел на него. — Тогда почему ты оставил меня в живых? Почему позволил моему прадеду выжить только для того, чтобы продолжать таить эту обиду на мою семью? — Ты хочешь сказать, что я должен был убить вас всех из-за сожалений о том, что оставил в живых твоего предка? — Я ничего не хочу сказать. Я спрашиваю, почему ты этого не сделал, когда это казалось наиболее логичным ответом. Настолько логичным, насколько может быть сердце, подумал Кадзуха в дополнение. — Как будто я хочу помнить почему. — Ты не можешь объяснить почему, — голос Кадзухи пронзал Скарамуччу насквозь. — Хотя, я думаю, мы оба знаем. — Ты ничего не знаешь. — Я знаю, что ты восхищался красной прядью в моих волосах, думая, что я сплю, — надавил на него Кадзуха. — Мне всегда говорили, что эта черта унаследована от предков. — ...Чего ты хочешь от меня? Ты знаешь, почему я тебя ненавижу, так что с того? К какому важному выводу вы пришли, детектив? — он стиснул зубы, волны отхлынули от утеса, на котором одиноко стояло его сердце. Он наблюдал за нарастающим приливом, как заброшенная станция маяка; его неприкаянная душа оставалась там, чтобы просто наблюдать, ожидая момента, когда его стены рухнут в прибой внизу. — Исправь ярость, длящуюся пять столетий, — скрыл он свою мольбу. Высокомерие Скарамуччи никогда не позволило бы ему впасть в большее отчаяние, чем это. — Если ты позволишь мне, — сказал Кадзуха, протягивая руку, кладя ее на грудь Скарамуччи и толкая его обратно на кровать. Он приподнял руки Предвестника и провел пальцами по шрамам-молниям, нанесенным глазом порчи, раздвигая рукава еще больше, пока не обнажился шаровидный сустав его плеча. Кадзуха не был целителем — он был бойцом до конца. Он отнял больше жизней, чем спас. Грань между резней и военным сражением была слишком тонкой, если она вообще существовала для кого-то вроде него. Он всегда знал, что нужно, чтобы выжить. Он знал эти партизанские правила, как совет матери. Он боролся, потому что это было все, что он мог сделать. Когда самурай видел, что его товарищи падают, он плелся дальше, потому что это было все, что он мог сделать. Возможно, Скарамучча был его искуплением в такой же степени, в какой Кадзуха был его. Но перед кем Кадзуха искупал свою вину? Он обдумал этот вопрос и нашел ответ с относительной легкостью. В конце концов, это было то же самое, что и со Скарамуччей. Единственный, перед кем ему нужно было проявить себя — это перед самим собой, испытывающим сожаление. Скарамучча расслабился от этого прикосновения. — Черт бы тебя побрал, Каэдехара, — вот и все, что он мог сказать. Руки Кадзухи двигались ловко, натренированные на поиск типов ран, которые можно увидеть в бою. Хотя Кадзуха знал, что Скарамучча не пострадал в драке; ему не нужно было причинять вред Скарамучче, чтобы передать сообщение. Тем не менее, Кадзуха осматривал его тело, возможно, в качестве личного снисхождения. Он изучал каньоны и возвышенности кожи Скарамуччи, нежные изгибы его худощавых мышц, словно изучая технику своего скульптора. — Ты чувствуешь мои прикосновения? — спросил Кадзуха, его пальцы впились в ладони Скарамуччи. Он ответил: — Нет. Кадзуха сжал руки Предвестника в кулак, а затем снова разжал их. Все ощущения в них были утрачены из-за использования его собственного тела в качестве проводника силы глаза порчи. — Симптомы проходят через час или два. Все в порядке. Кадзуха посмотрел на него. — Ты проспал четыре часа. Скарамучча замолчал. После битвы под городом Сумеру он напряг свое тело сверх его возможностей только для того, чтобы выдержать силу гнозиса. Скарамучча знал, что будут последствия, но не думал, что это станет очевидным так быстро. Так или иначе, он не был так зациклен на своей слабости, позволяя смертному заботиться о себе. Его тело отказывало. — Где-нибудь болит? — спросил Кадзуха, массируя большим пальцем раны на мышцах Скарамуччи. Хотя Скарамучча не мог ощутить само прикосновение, он чувствовал тепло. Или, возможно, это была просто игра его собственного разума. Скарамучча впервые за сотни лет позволил себе отдохнуть, он ответил: — везде. Это все, что Кадзуха мог сделать. Спектр его медицинских знаний был ограничен — и там не было ничего надлежащего. Пределом его знаний были навыки самодиагностики, которым он научился, чтобы облегчить собственную боль, и приемы, которые могли сохранить рассудок измученных войной людей. Кадзуха вспомнил, за что сражаются смертные люди. Жена, дети или перспектива их появления. Они носили с собой сувениры на память о них — все, что было достаточно легким, чтобы носить в кармане или на шее. Но у Кадзухи, по иронии судьбы самого младшего из них, не было ничего, кроме воспоминаний. Кадзуха посмотрел сверху вниз на Скарамуччу и задался вопросом, был ли он таким же. Инадзумцу не за что было сражаться в иностранной организации снега, крови и мертвых богов. — Это, конечно, немного, но надеюсь, ты не откажешься, — сказал Кадзуха и насыпал что-то в руку Скарамучче, прежде чем сомкнуть вокруг нее пальцы. Скарамучча отстранился, чтобы посмотреть, что это такое. В его руке оказались маленькие леденцы "компэйто", фирменные конфеты детей Инадзумы. — Я что, похож на ребенка? Кадзуха съел немного леденцов. — Я давал их солдатам и ел сам. Они прекрасно справлялись с пробуждением воспоминаний о детской невинности. Подойдет все, что угодно, лишь бы утихомирить страх перед войной. — Несмотря на то, что вы находитесь в эпицентре революции? — Именно из-за этого факта они и стали так важны. Подойдет все, что угодно, лишь бы напомнить себе, что мы все еще люди. Скарамучча отбросил всю горсть в сторону. Конфеты разлетелись по всей комнате; звуки их удара были едва слышны. — Мне не нужны твои чертовы конфеты. В любом случае, они безвкусны, и есть их больно. — Значит, ты пробовал их раньше? — подхватил Кадзуха. — Конечно. А кто нет? Кадзуха промурлыкал. — Я узнал о них от Сопротивления. Часть местных пожертвований на военные нужды. Несмотря на то, что война закончилась — по крайней мере, моя роль в ней — я сохранил привычку носить их с собой. Просто на случай, если они кому-то понадобятся. Скарамучча задумался. Он никогда не был непосредственно связан с Сопротивлением, хотя и возглавлял там миссию. Ему казалось странным думать о жизнях простых людей, когда он сам был причиной стольких их смертей. Раскаяние не было ему знакомо, и Скарамучча не был заинтересован в том, чтобы узнать что это в ближайшее время. И зачем сохранять привычку, которая будет только напоминать тебе о твоей боли? — удивился Скарамучча, неспособный понять этот смертный мозг Кадзухи. — А как выглядит война сверху? — спросил Кадзуха из искреннего любопытства, отвлекая Скарамуччу от его мыслей. — Сверху? — Я был пехотинцем. Ты организовал пьесу. Скарамучча знал, что он пытался сказать. Это делало пропасть между ними еще более очевидной. — Это ни на что не было похоже. Каждая из ваших эскадрилий была просто еще одним маркером на моей карте. Число погибших в каждом сражении было просто очередным отчетом. Я регистрировал их, как экономист. — Я удивлен, что ты потрудился узнать о передвижениях Сопротивления. Скарамучча пожал плечами. — Это было все равно что наблюдать за тем, как дети занимаются спортом. Развлечение. Иногда работа. Кадзуха подобрал с земли валявшуюся конфету и положил ее в карман. — Ты знал, что мы победим? Предвестник фыркнул в ответ: — Фатуи подстроили все так, чтобы вы победили. Воспринимай это как хочешь. Хотя ты говоришь, что я был “организатором”, надо мной было столько же уровней власти, сколько их между нами. — Разговаривая с тобой… Я ожидал, что внутри меня будет что-то вроде ярости. Я боялся, что захочу наказать тебя за все, что с нами сделали, — сказал Кадзуха, уставившись на бинты вокруг своих рук. — А ты все такой же подонок, каким я тебя себе представлял. — Я часто это слышу. — Я рад, что ты сказал это прямо. Скарамучча нахмурился. — Тебя не волнует, что то, что ты делаешь, неправильно, верно? Ты просто оправдываешь все это, называя средством достижения своей собственной цели. Ты один из худших типов людей: те, кто думают, что они исключение. — Когда ты живешь так долго— — ...У тебя не остается способности заботиться обо всем, с чем ты сталкиваешься, — закончил за него Кадзуха. — Ты измотал свое сердце досуха. Отдал судьбе все, что только можно было отдать. — Я ничего не отдавал на откуп судьбе. Она сама отняла у меня все. И все же, несмотря на усилия этого мира, я отказал судьбе в неудаче, которую она так отчаянно от меня хочет. И когда у меня появилась возможность нанести ответный удар, я это сделал. Я чудовище, я не нуждаюсь в жалости. — А что с тобой теперь? — Кадзуха проскользил рукой по полупрозрачному трико мужчины. — Мне тебя не жаль. Ты потерпел неудачу. Ты и есть тот, кто подразумевал себя как человека, заслуживающего жалости. Скарамучча чувствовал себя мертвым телом на матрасе. Естественно, это было хуже смерти — он был жив и стал свидетелем своего собственного провала. Потому что Кадзуха был прав. Скарамучча потерпел неудачу. Ему не удалось получить гнозис архонта Дендро. Ему не удалось стать богом. Ему не удалось найти единственное, чего он когда-либо по-настоящему хотел: сердце. Он терпел неудачу за неудачей, потому что это было то, для чего он был создан. Ошибочный прототип божественного творения. Создан всего на мгновение слишком рано, чтобы быть совершенным, и на мгновение слишком поздно, чтобы не возлагать никаких надежд на успех. Вместо этого ты просто разочарование. — Ты в порядке? — попытался оторвать его от размышлений Кадзуха. Лодка раскачивалась резкими движениями, подчеркивая нарастающее чувство тошноты в желудке Скарамуччи. Его руки дрожали. Его дыхание сбилось с ритма, превратившись в однобокий паттерн с возрастающей частотой. — Я... — Скарамучча открыл рот, но ему больше нечего было сказать. У него быстро перехватило дыхание. Его разум внезапно погрузился в бред, а тело сильно накренилось. Кадзуха встал, чтобы прижать Скарамуччу к кровати. — Я... не должен был этого говорить. Скарамучча, ты здесь? Скарамучча почувствовал, как чернильный сгусток огня скапливается у него перед глазами. Несомненно, это было еще одним последствием использования глаза порчи. Так и должно было быть. — Останься. Скарамучча уже не понимал, Кадзуха ли это сказал — или он сам. Неудача стала для него быстрым ударом. Боль была мгновенной, но кровь продолжала литься из его раны мучительными волнами. Он всегда был готов умереть мучеником, но сейчас, когда он стоял, сгорая на костре, ему вдруг захотелось, чтобы все вернулось к тому, чем было когда-то. Он искал спасителя в смертных глазах Кадзухи, как священник искал бы предсказания. Его разум призывал Кадзуху слезть с него, но именно он цеплялся за предплечья самурая, как будто они были его последней оставшейся связью с миром: последней ниточкой отрицания, удерживающей его от холодной пустоты полного осознания собственной неудачи. Крики Скарамуччи превратились лишь в жалобные всхлипывания, заглушаемые подступившими слезами, которые быстро завладели всем его телом. Но когда горячие слезы градом потекли из его глаз, хватка ослабла, и к нему вернулись чувства. Мир замер, а руки Кадзухи остались прижатыми к его телу. Медик Фатуи увидел бы, что он успокаивается, и ушел бы, чтобы позаботиться о другом солдате. Кадзуха этого не сделал. Кадзуха, его враг, остался. Там, где он ожидал всепоглощающего приступа агонии перед лицом неудачи, было просто… Ничего. Это чувство пришло и прошло, оставив после себя лишь неглубокие лужи после набирающей силу бури. — Ты в порядке, — сказал Кадзуха же нежным голосом, как и всегда. Скарамучча задумался, был ли это тот же самый тон, который он использовал, когда свет погас в глазах его товарищей. Он не знал, почему Кадзуха говорил таким тоном с ним, как будто Скарамучча был на одном уровне с мертвецами. Лодка продолжала раскачиваться, реагируя на припадок Скарамуччи. Кадзуха понимал его беспокойство. — Это надвигается буря. Не обращай внимания. — Мы приближаемся к Инадзуме? — ответил Скарамучча. Это было все, что буря значила для него. Его желудок качнулся вместе с лодкой. Кадзуха кивнул. — Скоро меня позовут на главную палубу, — заметил Кадзуха. С тобой все будет в порядке? Ему не нужно было спрашивать вслух. Кадзуха не стал бы относиться к нему с откровенной заботой, Скарамучче не нужны были слова, чтобы понять волнение Кадзухи. Нет— возможно, Кадзуха просто заявлял об этом; возможно, он знал, что со Скарамуччей все будет в порядке и что в таком избыточном вопросе не было смысла. Скарамучча сел. — Ты уходишь, — Он не позволял себе думать о мягкости своего собственного голоса. Это поразило его, как болезнь. Кадзуха открыл рот, чтобы ответить. Формальный ответ из чувства долга вертелся на кончике его языка, но сердце толкало его с чуть большей силой. — Необязательно, если ты хочешь, чтобы я остался. Жизнь слишком насыщенна, чтобы тратить прекрасные моменты на работу, хотел сказать Кадзуха, чтобы выглядеть немного менее серьезным, но остановил себя, увидев лицо Скарамуччи. На ком-нибудь другом это было бы детской гримасой, но на Скарамучче, которому едва заметный хмурый взгляд и широта глаз были очень чужды, это было все равно что наткнуться на золото в русле реки. Поэтому Кадзуха решил отнестись к этому со всей серьезностью и не растрачивать таким образом уязвимость Скарамуччи. Предвестник не знал, как признаться, что ему нужна компания. В комнате было холодно и неприятно. Его тело начало ныть, но Кадзуха был подобен огню посреди зимы; при любых других обстоятельствах огонь был бы символом опасности, но не для Скарамуччи. — ...Я расскажу тебе о своем прошлом, — сказал Скарамучча, как будто в то же время он примирялся со своим бременем, как будто его слова были частично (в основном) подтверждением для него самого. — Я был бы рад. — Ты хочешь узнать о своих предках? В глазах смертного было некое удивление, которое всегда вызывало нежность в груди Скарамуччи. Кадзуха смотрел на него, как на произведение искусства, с предвкушением и обожанием. Скарамуччу тошнило от одной мысли быть замеченным, быть обремененным ожиданиями и заботой других, но с Кадзухой — человеком, которого Скарамучча знал на расстоянии вытянутой руки, но в то же время более близко, чем родственные души — это было похоже на теплое утреннее солнце, пробивающееся сквозь ледяные воздушные фронты. Он ненавидел Кадзуху, но, несомненно, уважал его. Поначалу Скарамучча думал, что эти чувства были просто чувством долга перед его старым другом, но дискредитировать доброту Кадзухи подобным образом было бы позором. — Конечно, — сказал Кадзуха, наклоняясь, чтобы послушать. Они вдвоем проговорили до поздней ночи. Никто не пришел, чтобы побеспокоить их. Скарамучча рассказал ему о том, как его бросили. Рассказал о Хисахидэ, о том, как тепло коснулось его шеи, когда он вошел в пламя Кузницы. Рассказал о поблекших шрамах от вырывания сердца из собственной груди. Рассказал о своей боли еще до того, как сам осознал это. Произносить такое вслух, чего он никогда не делал, было все равно что опуститься к коленям бога и поднести руки к подбородку в отчаянном, покорном акте молитвы. Скарамучча рассказал ему о смертном ребенке. Погребальный костер, который он соорудил; на который он положил труп мальчика и то далекое прошлое. Зима была жестокой как для бессмертных, так и для детей-солдат. Когда Кадзуха снова предложил конфету "компэйто", Скарамучча взял ее. Хотя даже когда кровь, льющаяся из трещин их двух сердец, смешивалась в болезненных мелодиях, лодка продолжала раскачиваться; облако за облаком, волна за волной, они приближались к шторму. — Мне приятно слышать о своей семье. Было — и до сих пор остается — трудно узнать что-либо о моей собственной истории, — сказал Кадзуха, открываясь ему в качестве доказательства того, что Скарамучча тоже мог это сделать. — Чувствую себя так, будто проснулся в этом мире умирающего клана, и мне некуда бежать. Судьба жестока, вот что я усвоил, называй меня дураком сколько хочешь, но… Я склонен быть в какой-то степени рад всему этому. — Возможно, тебе сейчас нравится твоя жизнь, но у тебя не было причин достигать этого после стольких страданий. — Может быть, — ответил Кадзуха с улыбкой и откинулся на спинку стула. — Но я никогда не узнаю, на что это было бы похоже, так что нет смысла зацикливаться на этом. Скарамучча вздохнул. — Ты чертовски странный. — И все же ты здесь, разделяешь этот момент со мной, — хихикнул Кадзуха. — Хочешь еще? Скарамучча молчал, обдумывая свой ответ, но его нахмуренное выражение лица говорило тысячу слов, и все они были двусмысленными. Кадзуха все равно насыпал ему еще конфет, приняв его колебания за тайное согласие. — Я даже сладкое не люблю, — едва слышно подумал вслух Скарамучча, переворачивая маленькие звездочки на ладони. — Я не знаю, зачем я это ем. Раздался стук в дверь, пронзивший их нежность, как стрела со стальным наконечником. Рука Кадзухи, ранее лениво массировавшая руку Скарамуччи, чтобы прогнать онемение, быстро отстранилась. Скарамучча воспринял это как вызов своей гордости. Это была Бэй Доу. Она заполняла весь дверной проем своим широкоплечим телосложением и широкой осанкой, ее лицо было несколько серьезным. — Кадзуха, — сказала она, отходя в сторону и жестом приглашая его вернуться к своим обязанностям. Кадзуха поднялся, стянул свое хаори с колен Скарамуччи и снова надел его. Ей не нужно было ничего говорить. — Да, капитан. Скарамучча окинул ее критическим взглядом, на который она ответила тем же. Хотя единственное, о чем думал Скарамучча — так это о том, что Кадзуха предал его своим послушанием. Скарамучча хотел, чтобы он дал отпор, оказал какое-то сопротивление, которое доказало бы, что Кадзуха хочет находиться в его присутствии так же сильно, как и он в присутствии Кадзухи. Да, Скарамучча понимал ответственность, но она его не слишком волновала. Он никогда не понимал удобства всеохватывающей власти над собой, что всегда давит на тебя. — Смягчаешься? — сказала Бэй Доу, прежде чем закрыть дверь за Кадзухой. Скарамучча свирепо посмотрел на нее. Она улыбнулась ему, вызов сквозил во всем, что она делала. — Он склонен к этому. Скарамучча раздраженно проворчал что-то себе под нос и захлопнул дверь. Но прежде чем он успел погрузиться в безмолвную суматоху собственных мыслей, дверь снова распахнулась. Он надеялся, что это был Кадзуха. Конечно, это было не так. — Эй, ты ведь умеешь пользоваться электро, верно? — спросила Бэй Доу. Скарамучча фыркнул. — Я из него сделан. — Круто. Мне понадобится твоя помощь, пацан.

***

"Кто ты такой, мой прекрасный друг? — еще один рожденный умереть?"

"Сходны судьбой поколенья людей с поколеньями листьев: Листья – одни по земле рассеваются ветром, другие Зеленью снова леса одевают с пришедшей весною. Так же и люди: одни нарождаются, гибнут другие"

— Диомед, грек, и Главк, троянец, из "Илиады".

***

Небо разорвалось бесконечными облаками ярости и зловещего траура. Горизонт разделялся и сходился в глубокие фиалковые и бездонно-синие тона, как масло и вода, никогда полностью не смешивающиеся, всегда бурлящие сами по себе. Тайные голоса и притаившиеся духи поцеловали Скарамуччу в щеку в слабом напоминании о том, кем он был — убийцей, кем-то, кто не заслуживал искупления настолько сильно, насколько и не желал его. Души умерших смотрели на него сверху вниз, образовывая в столбы тумана, поднимаясь вверх и сливаваясь с низко опускающимися облаками. — Ты снова нужен нам на такелаже, Кадзуха! — крикнула Бэй Доу, перекрывая шум работающих людей, шум океана, бьющегося о борта корабля, и вой ветра. — Покажи Предвестнику, как мы это делаем! Кадзуха кивнул, а затем посмотрел на Скарамуччу. — Пойдем, — Скарамучча поплелся за ним, не особо ожидая того, что Кадзуха собирается ему сказать. Хотя Кадзуха ему ничего не сказал. Вместо этого Кадзуха поднял тело Скарамуччи и взвалил его себе на плечи — и либо Кадзуха использовал анемо, чтобы облегчить вес Скарамуччи, либо он просто был настолько силен. Прежде чем у Скарамуччи появилась возможность вырваться из хватки Кадзухи, самурай подпрыгнул в небо и сумел добраться до грот-мачты. Он поставил Скарамуччу обратно на ноги, как только Предвестник начал ругаться в его адрес. Величина постоянной качки корабля только усиливалась с их высотой вдоль грот-мачты, из-за чего Скарамучче пришлось ухватиться за шест, чтобы сохранить равновесие. Люди внизу закричали в унисон, пытаясь снова поднять мачты. Один из парусов был подхвачен штормовым ветром и развалился — и задача Кадзухи состояла в том, чтобы либо найти способ поднять и закрепить его, либо отвязать от мачты, прежде чем он станет слишком большой помехой. — Нам придется разрезать его, — сказал Кадзуха, вытаскивая свой меч. — Если ветер не сорвет его, то потопит весь корабль — Стойкость корабля станет его собственным падением. Резкий свист ветра образовал нечто вроде безмолвного барьера вокруг них двоих, а шум моря и работающих людей растворился в равномерных помехах. Кадзуха балансировал на тонкой горизонтали, его походка была естественной, а тело непринужденным, как будто это было место, которому он принадлежал. Дождь пригладил волосы самурая к лицу и изобразил его в абстрактном образе божества. Даже когда грязь смылась с его одежды, душ, принесенный рукой Сёгун Райден, не смог стереть шрамы от огня и стали с его кожи. И все же, когда эти невероятные фиалковые и голубые тона придавали волосам Кадзухи золотистый оттенок, Скарамучча понял, что никогда не видел чего-то столь совершенного в своей абсолютной естественности. Кадзуха присел на корточки и сменил хватку меча на обратную, с легкостью пронзив парусину и разрезав парус, через который проходила веревка, прикрепленная к мачте. Прежде чем его меч смог пронзить последнюю секцию паруса, ткань разорвалась на ветру и унеслась в небо, ещё до того, как Кадзуха смог сделать второй вдох. Затем Скарамучча увидел, как что-то промелькнуло на лице Кадзухи, словно вспышка осознания. Он повернулся к Скарамучче, выкрикивая что-то, что было заглушено внезапно хлынувшим дождем. Когда Скарамучча почувствовал, что его глаз порчи откликнулся и волосы у него на затылке встали дыбом, он внезапно осознал: Вот почему Бэй Доу искала людей, которые могли владеть электро. Внезапно молния, подобно клинку палача, с неумолимой властью опустилась на шею Скарамуччи. Секунды растянулись в мгновенную вечность, и зрение Скарамуччи стало белым. Он уставился поверх мачты и увидел, как лицо Кадзухи наносекунда за наносекундой превращается в ужас. Скарамучча не знал, почему эти действия так крутились у него в голове, почему на этот раз все ощущалось совсем по-другому. Он был ближе всех к богу, которого, возможно, когда-либо мог достичь. Его поражали божественные силы гораздо большей степени, чем простая молния. Он не чувствовал боли от молнии, пронзившей его тело; он привык к боли, как к единственной постоянной вещи, которая когда-либо была разрешена ему в его жизни. Он привык к этому. Так почему же— Он почувствовал, как глаз порчи задрожал у него на бедре. Когда он сжал его в руке, все, что потребовалось — это последняя капля дождя, чтобы разбить его на толстые кусочки стекла и сырую эссенцию. — Нет! — закричал он, его руки сжались над осколками, и кровь потекла по его предплечьям, когда острые края пронзили кожу. — Скарамучча! — крикнул Кадзуха и тут же оказался рядом с ним, разводя руки юноши в стороны, чтобы заставить его отпустить стекло. Нет. Нет— я этого так не оставлю. Я уже так много потерял — ты не заберешь у меня то, что осталось. Тем не менее, он чувствовал, как сила глаза порчи ослабевает и его тело начинает неметь. В глазах у него двоилось, а сила рук таяла. В сочетании с внезапным креном корабля, который поднял их прямо над водой, осколки иллюзии начали проскальзывать сквозь отверстия в его пальцах и падать в море внизу. — Скарамучча! Скарамучча подпрыгнул. Удар воды был сродни первоначальному удару молнии. Энергия, вырывающаяся из осколков стекла, оставляла за собой след цвета индиго и неясный шепот, достигавший ушей Скарамуччи как фальсифицированные молитвы несуществующих верующих, простое воспроизведение того покойного бога, которого они использовали. Это звало его, притягивало, как вызывающий привыкание вкус жажды крови и власти. Скажи на милость, чего ты хочешь?— Глаз порчи спросил его. Скарамучча напрягся всем телом и продолжал погружаться все глубже и глубже в море, пока единственным светом, который достигал его, не стало мягкое свечение глаза порчи, уменьшающееся по мере того, как оно медленно угасало. Если бы он посмотрел вверх, то увидел бы поверхность моря, похожую на облака асператус, свет фонарей наверху смешивался с белыми гребнями волн, разбивающихся о корпус корабля. Его тело не нуждалось в кислороде, но по какой-то причине он чувствовал, что чем дольше остается в воде, тем меньше у него сил. Хотя, как бы далеко он не заплывал, ему, казалось, не удавалось добраться до оставшихся фрагментов своего глаза порчи — Он вообще не мог больше его увидеть. Пожалуйста. Пожалуйста— Сила глаза порчи утопала в виде чернильных следов, которые мерцали, как масло в воде. И вдруг он почувствовал, как чьи-то руки схватили его за запястья и потянули вниз. Расчлененные конечности, согнутые в локтях, как будто вырванные из туловища марионетки и, таким образом, лишенные шарового шарнира, тянулись вверх из черной как смоль бездны, словно усики какого-то нечестивого существа, сброшенного в океан. За ними он увидел незавершенные лица кукол, поднимающиеся в тенях, созданных сиянием глаза порчи. Холод, похожий на зимний лед, пробежал по его телу от того места, где их сегменты пальцев вцепились в его кожу и одежду, и все же его тело согрелось так сильно, что ему показалось, будто он кипит изнутри. Он видел Сёгун Райден в лицах кукол, поскольку все они были созданы по ее образу и подобию; бесконечный поток обветшалых копий и последующих неудач. Умри вместе с нами. они просили его. Тебе больше нечего терять. Просто позволь себе утонуть. Скарамучча поперхнулся, запоздав на несколько секунд. Марионетки, схватившие его, уже были пронумерованы, а он продолжал тонуть. Отвалите от меня, блядь!— Несмотря на свое бессилие, все, к чему он мог прибегнуть, — это ударить варадзи в пустые глазницы куклы и высвободить руки. Он помнил это из своего бесконечно далекого прошлого; только сейчас, когда разбитый фарфор вонзался в его кожу подобно зазубренным ножам, он понял, что прошлое осталось позади не так надежно, как он думал. Затем, внезапно, он больше не был под водой. Он оказался в зимней буре, дыхание вырывалось из его собственных легких.

Ты — убийственный холод тишины, дурное предчувствие, предвестник.

Затем печь; красная прядь, исчезнувшая в этой недостижимой мечте о смерти.

Ты — ничто.

Затем он оказался в павильоне с тихими залами и красными листьями. Первыми призраками, которые подстерегали его, были духи неудачных экспериментов его матери. В них не было душ. У них не было жизни. Никакого голоса. Только пронзительный взгляд, сделанный из пустых глаз и теоретических судеб. Красные листья. Начало конца. Он снова был в океане. Корабль наверху лишь отдалялся. Его сознание угасало.

Сведенный к нулю по сравнению с тем, чем ты был вначале. Это и есть “судьба”? Чтобы начать еще один раунд того же цикла?

— И теперь ты должен погибнуть, даже если у тебя есть выбор?

“Выбор?” Есть ли на самом деле выбор для кого-то вроде меня? Или просто пути для принятия?

Скарамучча задавался вопросом, были ли дни, проведенные в этом павильоне, одними из лучших для него. Где он просто… Спал. Где он смотрел на присущую существованию жестокость взглядом, похожим на сон, где все вокруг него едва существовало. Он искал разницу между этим и смертью. Он ничего не нашел. Нет. Значит, это все? Неужели он проложил себе путь к вершине, был сброшен вниз только для того, чтобы позволить судьбе вот так победить? И, возможно, это был просто ответ на его боль. Возможно, пытаясь жить вопреки, он действовал в полном соответствии с судьбой. Смертные. Они живут в полном осознании того, что любой день может стать для них последним. Хисахидэ, ребенок, Кадзуха; все они существуют на том основании, что они люди. Это то, что их создает. Это то, что позволяет им быть счастливыми. Первое, что они все сделали — это смирились с тем, что обречены на смерть. Я этого не понимаю. Но… Он представил себе кленовые листья Кадзухи, нежные объятия, его тошнотворно сладкий голос и милую улыбку, которые заставили его задуматься, всего на мгновение, что вся боль, агония, предательство, смерть, измена и неудача, возможно, в конце концов чего-то стоили. Его дурацкие чертовы конфеты и его руки, которые были нежны со Скарамуччей; которые, казалось, знали, как любить его больше, чем он сам. В тот же миг пузырьки в иллюзии падающих листьев разлетелись вокруг него и разделились на потоки ветра, распространяющиеся по его телу и стирающие конечности теневой марионетки, которые остались цепляться за него. Ветер послушно нес его по воде, медленно и осторожно, как будто он мог сломаться, если бы ветер подтолкнул его еще немного быстрее. Это был свирепый шторм, но дисциплинированный, как закаленный клинок, закаленный огнем и кровью. И все же, когда это произошло, это произошло по-настоящему. Но я полагаю, что мне не обязательно это понимать. Когда его голова показалась над поверхностью воды, он почувствовал, как первый вдох наполнил его легкие, как целомудренный поцелуй, но, тем не менее, он дал ему новую жизнь. — Скарамучча! — Кадзуха закричал, как человек, которому не все равно; первый человек, который это сделал. Его голова показалась из-за борта корабля, дождь и беспокойство насквозь промочили его фигуру. Паймон крикнула позади него: — Кадзуха, что ты— Кадзуха нырнул в воду. — Я думал, мы— — начал Казуха, появляясь на свет с улыбкой, несмотря на все еще продолжающийся шторм. — Я думал, что потерял тебя. Скарамучча откашлялся, глотая воду. — чего прости? — Мы всего недавно познакомились?? Кадзуха притянул Скарамуччу к себе и обхватил его руками. — О боги, я... Затем Кадзуха начал поднимать их обоих обратно на корабль. — Эм, — Скарамучча неловко лежал, не зная, следует ли ему обнять его в ответ или просто пережить этот момент. Чтобы заполнить тишину, он сказал: — Почему ты просто не поднял меня из воды, как сделал, когда я тонул? Когда их ноги снова коснулись палубы, руки Кадзухи задержались на талии Скарамуччи — непреднамеренный результат беспокойства Кадзухи. Его глаза, казалось, затуманились от облегчения — слишком сильного, чтобы думать о чем-то еще. — Тонул? — он спросил. — Я не сделал— вернее, не смог ничего сделать. Я вообще не видел тебя. — Что? — Скарамучча нахмурился. — Но— Кадзуха не дал ему договорить. Он уткнулся головой в плечо Скарамуччи и обнял его. Скарамучча просунул руки между ними и вырвался из хватки Кадзухи. — Да что с тобой такое? — Мне... жаль. Я не знаю, что на меня нашло. — Руки Кадзухи соскользнули обратно к его бокам. — Черт, я имею в виду, это... — Блядь. — Я просто… Вижу в тебе многое от себя — мое прошлое… В твоем. Не обращай на меня никакого внимания. Любой бы так поступил.... Неприятно видеть друга в опасности. — Я переживал и худшее, — сердце Скарамуччи заколотилось. — Верно. Ошибка доверчивого смертного. — Да. — Он сглотнул. — Ты... Глупый смертный. Кадзуха рассмеялся. Почему на самых добрых руках такие шрамы? Руки Кадзухи задержались на груди Скарамуччи. С Предвестником все было в порядке, так как глаз порчи поглотил всю энергию молнии, и он был буквально творением бога электро, но небольшой осмотр не повредил бы. — Ты в порядке? Скарамучча пожал плечами. Он чувствовал тяжесть в своей одежде, насквозь промокшей от морской воды и дождя, но рядом с Кадзухой легко быть уязвимым. Кадзуха потер костяшки пальцев Скарамуччи. Лодка тихо покачивалась в соответствии с сохраняющимся напряжением Скарамуччи. — Подними голову, друг, — сказал Кадзуха. Скарамучча посмотрел на Кадзуху сквозь ресницы, хотя по-прежнему отказывался задирать подбородок еще выше. — Я стал слабым. Я регрессирую. Кадзуха напевал что-то; его ответ был слишком излишним, чтобы повторять снова. — Не хотел бы ты укрыться от бури? Или мы просто останемся здесь? — Не двигайся. Если мы уйдем, нам помешают. Кадзуха провел большим пальцем по едва заметному изгибу тела Скарамуччи, который поднимался от живота юноши к ключице. — Это утверждение о том, что ты ничто без каких-либо созданных преимуществ над человеком, которые извлекаешь из своей собственной судьбы; оно никогда по-настоящему не имело смысла для меня. — Не читай мне лекций о глазе порчи. Я покончил с этим. — Я слышу твою ложь. — Тогда закрой уши. Кадзуха нахмурился. — О, да ладно тебе. Прибереги свою жалость для кого-нибудь, кому не все равно. — Нет. Дело не в этом. Кадзуха положил руку на грудь Скарамуччи. Предвестник схватил его за руку, чтобы отдернуть ее, он раздраженно спросил: — Что ты делаешь? — Твое сердце бьется в такт грохоту бури. — Что? Не неси чушь, Каэдехара. Твоя метафора не работает — у меня нет сердца. — Я не имел в виду это как метафору. Энергия — энергия анемо — пульсирует подобно… Ударам сердца. Неужели ты этого не чувствуешь? Скарамучча прижал пальцы к груди. — Скарамучча, — позвал Кадзуха, заставляя их встретиться взглядами и хватая юношу за плечи. — Что? — ответил он, несколько встревоженно. Возникшее из крови и осколков стекла, вонзившихся в ладони, было глазом бога. Светло-голубой и восхитительный во всех самых ужасных отношениях. — Ты, должно быть, блядь, шутишь.

***

Глоток свежего воздуха — вот что заставило его проснуться, предать осуждение своей матери и освободиться от мучительных пут сна. Раньше, когда он жил бок о бок с кузнецами, ему не нужно было искать эту “цель". Они любили его безоговорочно; они действовали вместо "сердца", которого у него не было. Для Куникудзуши сердце, которое он обрел в тот день, было насмешливым символом давно минувших мечтаний. На пепелище жизни, которой ему суждено было прожить, он вместо этого нашел эту печальную, разочаровывающую эмблему так называемой “любви”. Предполагалось, что это будет подарок, устройство, призванное спасти их всех, но все, что он чувствовал, было свидетельством его неудачи. Нерешительный трофей за то, что он проиграл больше всех. Когда смертные приговорили его к сожжению в огне, когда он сгорел вместе с оставшейся частью своего самого дорогого друга, Куникудзуши вырвал сердце из своей груди и позволил ему сгореть рядом с ним. Но, к сожалению, он не умер там. В тот день он узнал, что сердце — способность к человеческим эмоциям — было всего лишь еще одним препятствием. Он научился закрывать эту часть себя, жалкие остатки того, чему суждено было быть. Он убил в себе слабую, уязвимую, любящую марионетку в качестве жертвы для вознесения. Для кого-то это сердце было доказательством того, что он жив, что он вписывается в окружающий мир, что у его матери не было причин отвергать его, как чудовище, которым он был. Для кого-то другого это "сердце" было доказательством его великого превосходства над судьбой и предательства собственной матери. И, наконец, разрушитель последней нити любви, которую он мог подарить миру: Он принес этому невинному мальчику окончательный покой и положил его на тот же погребальный костер, предназначенный для его собственной надежды. Надежда. Ребенок, его собственная утраченная судьба, надежда — в тот день он сжег много вещей.

***

И когда все это рухнуло, что с ним стало? Он чувствовал запах того же осеннего ветерка, от которого проснулся. Он понял, что место, в котором он оказался, было не концом, а, по сути, началом, поскольку они были синонимами. Если бы его жизнь была просто бесконечным циклом страданий, то, таким образом, каждая “неудача” была бы еще одним “шансом”, ибо его время было бесконечным, и мир ждал бы столько, сколько ему потребовалось бы, чтобы понять это. Скарамучча позволил дождю хлестать себя по лицу. Он не знал, плакал ли он, да и не имело значения, плакал ли он вообще. Его лицо пылало от всепоглощающего потока эмоций, обрушившихся на него внезапно, словно чувства, к которым он вернулся после долгих лет физического оцепенения. Кадзуха оставил его в покое. Где-то посреди ошеломленного шока Скарамуччи Кадзуха обнял его еще раз. Он не произнес ни слова. То, как его пальцы вцепились в ткань, прикрывавшую спину Скарамуччи, говорило вместо него. — Алло??? — Пронзительный голос Паймон нарушил тишину. — Разве середина шторма лучшее место для поцелуев? На самом деле, я думаю, это довольно уныло... — Мы НЕ— закричал Скарамучча, в ярости чуть не разбив глаз бога анемо вдребезги. Улыбка Кадзухи стала шире, а его смех продолжался. Даже среди опустошения и священного гнева Кадзуха был прекрасен. Даже когда из-за дождя волосы Кадзухи прилипли к щекам, Кадзуха был прекрасен. Возможно, именно что-то, выходящее за рамки этих поверхностных физических эффектов, делало Кадзуху таким удивительным. Его улыбка и радости, заработанные кровью, потом и слезами, которые он символизировал. Его нежные прикосновения и мозолистые руки, которые слишком рано научились владеть мечом. Именно поэтому Кадзуху было так легко полюбить; как он был так уязвлен, измучен судьбой, но горечь каждой обиды растворилась в смиренном прощении мира, который он так безоговорочно любил. Он напомнил Скарамучче о том, чего тот изначально желал. Он тосковал по этому сердцу, по чему-то настолько полному и завершенному, что, что бы с ним ни случилось, он никогда не изменится; боль жизненных невзгод не помешает ему испытать ее дары. Что, в кои-то веки, он мог продолжать жить и нести груз воспоминаний о своих покойных друзьях с честью, а не с обидой. Кадзуха, несмотря ни на что, одержал верх. Он был надеждой, которую Скарамучча убил много лет назад огнем и серой; он был всем, чем хотел бы быть Скарамучча, и одновременно всем, в чем нуждался Скарамучча. Он был “вечностью”, этой идиллической мечтой о постоянстве, запятнанной кровью, сталью и божественной яростью — и все же он обрел ее не как результат того немногого, что дала ему его земная жизнь, а благодаря самому себе и своей вере в мир природы, потому что эти вещи никогда его не подведут; они всегда оставались бы совершенно последовательными в своей постоянно меняющейся природе. В то время как Скарамучча убил в себе последние остатки человечности в простой надежде достичь божественной славы, Кадзуха окружил себя ею с помощью проторенных лесных тропинок и скромных начинаний. Таким образом, Кадзуха был “красотой” в том смысле, который не мог быть представлен исключительно поверхностным определением этого слова. (Это не значит, что Скарамучча не находил Кадзуху физически привлекательным. Хотя, когда взгляд Скарамуччи задержался на тенях тела Кадзухи, созданных худыми, но рельефными мышцами, его разум не смог обработать никаких реальных мыслей по этому поводу; то есть, они были таковы: “асдфйлкфйглкфгджлфкгджххдфгхсфгхсдфгхдфгх”.) И Кадзуха рассмеялся. Он смеялся до тех пор, пока на его щеках не появились ямочки, а в уголках глаз не появились морщинки. Он смеялся и хохотал, просто наслаждаясь тем фактом, что он жив. Потому что для кого-то вроде него этого было достаточно. — Даже не думай смеяться над этим, — Скарамучча толкнул его, совершенно очарованный и беспомощный для какого-либо подобающего ответа. Кадзуха подавил улыбку и вытер слезу с глаза, хотя это было довольно бессмысленно из-за дождя. — Я просто рад. За все. Я полагаю, это одно из чудес смертной жизни. Ты становишься намного более благодарными за простые вещи. И иногда самые простые вещи — это просто... Выживание. Да. По прошествии стольких лет, возможно, что-то из этого того стоило. Кое-что из этого. Если я потеряю сознание в воде, проснусь ли я снова в постели с ним рядом? МОЛЧИТЕ, УЖАСНЫЕ МЫСЛИ. Кадзуха протянул руку, указывая на Скарамуччу. Когда Предвестник посмотрел в его сторону, Кадзуха провел пальцем по его ладоням, все еще кровоточащим. Взгляд самурая скользнул по красному, и он размотал свою собственную марлю, чтобы на время прикрыть руку Скарамуччи. — Я не могу поверить, что нам обоим были даны глаза бога анемо, — рассеянно сказал он, просто чтобы заполнить тишину. ТВОЮ МАТЬ. — Это неважно. Я исцелюсь, — сумел сказать Скарамучча вместо этого, его желудок трепетал от всех новых волн эмоций, которые теперь он мог испытывать с новым сердцем. Ну, когда Скарамучча подумал об этом, он задался вопросом: "Разве я не чувствовал себя так же какое-то время?" Эта боль в груди, тошнотворные спазмы в животе. Он задавал себе бесконечные вопросы, на которые никогда не находил ответов, потому что не глаз бога позволял ему чувствовать — скорее, он сам признал тот факт, что мог. — Давай спустимся под палубу. Я хотел бы осмотреть тебя после удара молнии, если ты мне позволишь. Его гордость ответила первой: — Что? Я в поря— Затем его сердце тихо заткнуло ему рот. Путешественник наблюдал, раздраженно потирая пальцем переносицу, как Скарамучча следовал по пятам за Кадзухой, полностью и неподдельно под его каблуком. За их спинами шторм начал утихать.