О рыбах и волках.

В промозглом коридоре замерзло все: пыль на запертых дверях, воздух меж каменных щелей, замаскированные волчьи уши, прислушивающиеся к поступи. Шаг, перебиваемый в середине ударом трости. Цок, тук, цок. Чем дольше Ризли замирал, пытаясь не выдать своего присутствия или, что важнее, внимания к персоне, тем более очевидным оно становилось. Невиллет застыл неподалеку — по звуку расстояние определяется в метра три — и не сразу проронил: — Прошу прощения за столь ранний визит, — прозвучало так же хрипло, как скрип лавки, с которой Ризли поднялся навстречу. Это застало Судью врасплох: ощущать себя обнаруженным слепым всегда пугает. Удивление в надломанной интонации Невиллета сменяется на легкую растерянность. — Это неофициальный визит, и я предпочел бы… не тревожить вашу стражу в иное время суток. Ризли не расцепляет замок из рук. Железные печатки сейчас не с ним, и свободные ладони, обтянутые кожей, скрипят на предплечьях чересчур громко в едва ли утренней тюрьме. Он знает, что Невиллет этот звук распознает тоже своим заостренным ухом. И ведет им же, расправив лишний раз плечи. Напряжен. Ризли решает, что так на него влияет воздействие элементальной энергии: крио расползается вокруг, обдавая гостя холодом, делая его видимым. Но кроме ровного, почти мраморного, лица Смотритель не видит ничего. Да, на нем нарисованы стрелки — что за нелепость — и длиннющие ресницы слегка дрожат от влаги. Неудивительно. Всю ночь напролет идет дождь, оставив на плаще и волосах Судьи неопровержимые улики: влага струится по шее, прилизывает волосы, стекает с чудных рогов капелью, остается лужицей под тростью. Да, лицо Невиллета в крио-проекции блестит от дождя тоже. Перед Ризли точно изваяние страны Гидро: статная и неподвижная фигура, одновременно величественная и вызывающая жалость. И ни одного секрета не рассмотреть под этой взмокшей пародии на выдру. Как, например, Невиллет прошел мимо патруля на территории Меропид? Что значит его дурное «тревожить стражу»? Как он отыскал Смотрителя в запутанных коридорах и хитросплетений из лестниц? Как вообще смог додуматься появиться здесь так самовольно? Зачем столь рано? Почему Ризли ничего не услышал и не почувствовал раньше? Меропид — дом для заключенных, но к чужакам, подобно Невиллету, относится плохо. Хуже, чем плохо. Крепость их не переносит на дух, заводит в карцеры, выплевывает в залив из решетчатых окон, отдает в руки самым буйным насильникам, со злой шуткой запирает в еще пустых камерах — все, лишь бы человек, кроме смерти, иного выхода не нашел. И если бы Судью обнаружили истощенным от бесконечных поисков свободы или пойманным в очередную ловушку этого здания, Ризли даже при большом желании спасать бы его не стал. Абсолютно точно не стал бы. В подтверждении своего решения он отрезает от себя любую вежливость, любую попытку подобраться ближе: — Вы так и не ответили, что вам здесь нужно. Но никакой стражи или заключенных, кажется, нет и в помине, словно всех оглушили, усыпили, уложили, растворили и сделали непригодными издать хоть какой-либо звук. Зато Невиллет, вопреки всем правилам и законам тюрьмы, стоит перед ним живой и невредимый. Со своим раздражающе ровным лицом, мокрыми волосами и ужасающим запахом дождя, цитрусов, лаванды и всего вот этого, что Ризли уже успел выучить: соль для ванны на заказ, из ромаринов и с добавлением бериловых ракушек, зеленый чай из Ли Юэ с беспощадной нотой пузырина, влажная земля на крупном каблуке, яркий озон и застывающий в ноздрях смрад металла. В сыром воздухе смешалось все горькое и соленое, как морское дно. Невиллет, вопреки всем инстинктам самосохранения, подходит ближе, и Ризли одними зубами сжимается до тонкой струны. Его обдает, по ощущениям, штормовой волной. Цок, тук, цок. Пальцы Судьи сильнее хватаются за трость, и это последнее, что попадает на крио-проекцию перед ее исчезновением. Время отката возвращает Ризли в стандартное болото слепоты, практически беспросветное, если перекрыть единственное окошко и лунный свет. Ведь лампы в Меропид после одиннадцати выключают. И уже давно за полночь. Почти четыре. Судья теперь — пятно из белого и грязно-серого, с примесью проблесков синего, если такой плевок света можно обозвать цветом. Ризли хмурит брови от переключения зрения. Это бьет по восприятию уже не сильно, не как в пресловутый первый раз, но все равно кажется, что кто-то «выключил свет» в самый неподходящий и интимный момент. Лица Невиллета не видно, его самого тоже, зато слух, снова очень чувствительный, улавливает каждое шуршание мокрых складок на ногах, запущенную в светлую челку ладонь, сдавленную от прикуса губу. Если прислушаться, то сердцебиение у Судьи неровное, совсем не соответствует тону речи, а мысли вот-вот себя выдадут. О их содержании Ризли — ни тогда в кафе, ни сейчас, ни в будущем — знать не хочется. — Я веду частное расследование, — выдает после долгой тишины Невиллет настолько честно, что это кажется откровенной ложью. — Через несколько часов к вам доставят нового заключенного, и я бы хотел поговорить с ним сразу же после оформления всех бумаг. Манера Невиллета выражаться несколько изменилась с их последней встречи, напоминая теперь не высокомерие подростка, а искренность ребенка, до смешного лишенного всякой корысти и подлости. Невиллет говорит в лоб, кристально обличая мотив, но с тем же профессионализмом лишая его всяких эмоций. Это сбивает с толку, потому что Смотритель, редко покидающий свою башню, теперь узнать Судью не может. Его речь, как слабый смерч, как неуместный водоворот потихоньку затягивает, обволакивает, погружает. Но Ризли на такие перемены не ведется, напрягаясь всем телом, и каждая мышца его — кирпичик неприступной стены. — Часы посещения строго согласовываются заранее в определенные дни. Понедельник, среда, суббота, — чеканит Смотритель, упрямо разглядывая неподвижное марево перед собой. Без особого успеха. — С десяти до двух. Цок. Тук. Цок. Судья мнется на месте, не переставая цепляться за трость. Эхо от стен оглашает для Ризли не очень приятную перспективу: расстояние между ними сократилось еще на метр. И от этого натянутая в животе струна становится еще тоньше, еще звонче, задевает все органы по прямой от желудка ко рту. Если такую поддеть, например, пальцем, то волны холода и жара распространяться кругами по воде. Если на такой сыграть, то она непременно лопнет и виновника ранит тоже. Если попробовать хотя бы прикоснуться к такой, то Смотритель оторвет все пальцы, вырвет с костями, проглотит, не раздумывая. Ризли впервые так сильно уязвлен отсутствием зрения. От этого сжимаются кулаки, скрипят зубы, образуются глубокие морщины. Он чувствует и точно знает, что Судья здесь, но вот насколько это близко — понять не может. И это до мигрени бесит. А запах металла в ноздрях теперь не просто застревает. Он там консервируется, плесневеет и разлагается, и даже соль, травы, ракушки, озон и дождь его перекрыть не в силах. Тоненький шлейф чего-то кроваво-красного, запекшегося и почти зажившего тянется вслед за Судьей. И Ризли — спокойный, как удав, упрямый, как осел, защищенный, как краб, в своей ледяной оболочке из принципов, как камень поперек ручья, — не двигается вообще, старается даже не вдыхать лишний раз этот вездесущий яд. От Невиллета несет чем-то опасным, неотложным и смертельно важным, но Ризли не имеет к этому никакого отношения. Он ничего Судье не должен. — Я понимаю, сколь важно соблюдать установленные порядки и процедуры, особенно в тюрьме, — цок, тук, цок, — и согласен соблюсти регламент. До десяти утра я не потревожу заключенного. — Сегодня воскресенье, — отрезает снова. Невиллет от услышанного вздыхает. Этот скудный звук на фоне общего гудения, шуршания и напряжения — капля в море. Однако Ризли чувствует, что капля эта — отрава, грязь, отходы, яд. Знает, что такая обернется ему лужей нефти, очагом заражения, причиной экологической катастрофы, и про себя отсчитывает секунды до завершения отката. Осталось всего пять. Пожалуйста, быстрее. Цок. Тук. Цок. Две. Одна. — Этот преступник — один из Предвестников Фатуи, и приговор ему вынесла Оратрис, — говорит так, словно это не самая очевидная вещь в судебном процессе Фонтейна. — Наши с ней вердикты впервые разошлись, и я давно был к этому готов, — остановка свидетельствует ровно обратное, — но проблема заключается в том, что я не знаю, какое именно преступление он совершил и как причастен к раскрытому похищению девушек. В этом суть моей просьбы к Вам: позвольте переговорить с ним как можно раньше. Невиллет крупно дрожит, когда Ризли использует Глаз Бога. Морозной волной обдает весь коридор, и будь на месте Судьи кто-то другой — попроще, поменьше, послабее, — то давно бы свернулся от пронизывающей силы крио. Однако Невиллет не из робкого десятка и даже не из семерки лучших. Он единственный в своем роде. Он единственный, кто привык к этому. И терпеливо ждет, пока Ризли адаптируется. Рассмотрит. Сориентируется. Осознает, что между ними даже меньше метров, чем подсказывало эхо. Вытянутая рука, и та вряд ли поместиться. — Я слышал, что произошло во время судебного процесса, — взгляд спотыкается о царапину на очерченном лице Судьи, — и все равно не понимаю, к чему такая срочность. Встреча с ним сегодня едва ли привнесет в дело ясности. — Предполагаю, что уже спустя сутки после пробуждения с ним будет невозможно разговаривать нормально, — на уставшем и таком близком сейчас лице Невиллета проступает короткая усмешка. — И, возможно, вмешается правительство Снежной, что лишь усложнит Фонтейну судебный процесс. Ризли следит за фигурой мужчины, и все кружево из запахов сначала отдаляется, отступает от горла удушливой волной, холодит свободную кожу, дает пространство и возможность для маневра, но через мгновение заполняет расслабленные легкие снова, расплескивается внутри, перекрывает всякий кислород, накрывает с головой: Невиллет то отходит дальше, то сокращает дистанцию до невозможности отвернуться. Это возмутительное нарушение границ подчеркнуто касанием к плечу, взглядом из-под кукольных ресниц и вымученной улыбкой. — Я сумею его разговорить, — голос Судьи продолжает звучать ровно и вкрадчиво, ни разу не переступив границ. В отличие от его тела. — Без веской причины я бы никогда не попросил вас нарушить установленных правил, — и спрятав на мгновение взгляд, иронично добавляет: — Кажется, Навия плохо на меня влияет. Как бывший эмиссар, служивший на самой агрессивной земле Тайвата, Ризли ожидает подвоха, атаки, серьезного удара и не менее тяжелых последствий от просьбы Верховного Судьи. Одна маленькая оплошность может стоить крепости Меропид порядка, заслуженного многодневным трудом, может поставить под сомнение весь свод правил, которые обычно даже не подразумевают споров, может отправить самого Ризли на скамью подсудимых вместо Одиннадцатого Предвестника — или вместе с ним. Одна слабость и проявленное сочувствие, как эффект бабочки, могут обернуться для Ризли клеймом на всю оставшуюся жизнь, отравой, которая в будущем разъест в нем новую — еще более ужасающую — дыру, и ценой, за которую ему нечем будет расплатиться. Одно краткое слово, которое все еще нельзя поймать руками, нельзя выпалить дробью, в упор, и надеяться, что пронесет, точно аукнется Смотрителю рикошетом по голове. — Вы уже наговорили себе на условное осуждение сроком в две недели, — цедит Ризли. Он старается взглядом испепелить лицо напротив, но выходит только отчаянная попытка за него ухватиться, пока видно хоть что-то. — Я имею полное право оставить вас тут за незаконное проникновение на территорию тюрьмы, причиненный физический и моральный ущерб, нарушение устава Меропид и возможный сговор с Предвестником. Последнее звучит абсурдно, драматично и так, как пресса любит больше всего. Но ни логика, ни отточенный инстинкт, ни волчья чуйка, ни вероятности самых плохих концовок, прокрученные, как шестеренки, в голове Смотрителя — ничего из этого не перекрывает ломкий смех: — Вот почему для этой должности вы подходите лучше всего, Ризли, — и за сомкнутыми губами каплями осыпается: «ха-ха-ха». — Но, будьте уверены, я не совершил ничего, что выходило бы за рамки закона: стража впустила меня и сопроводила к вам с обоюдного согласия, встречи с подельником или соучастником я бы не искал через управляющего Меропид, а устав, без вашего одобрения, остается нерушим. И по голосу слышно: врет. Врет впервые, как несоответствие с решением Оратрис, и по-детски очевидно. Врет на грани слышимости, как оглушенная стража, притихшие заключенные и капли усилившегося за окном дождя. Врет отвратительно и неясно, как вмиг ухудшившаяся за окном погода. Почему Ризли ничего не услышал и не почувствовал раньше? — Моего одобрения? — бросает исчезающей фигуре, изломанной больше, чем транслировал Глаз Бога. — Верховный Судья, чтобы совершить хотя бы часть перечисленного, вам оно не понадобилось. Поэтому я спрошу еще раз: что вам нужно? На этот раз наступает Ризли. Он передвигается тяжело, словно прирос ботинками к полу, и сначала хватает шага, чтобы упереться в чужую грудь, а потом пяти, чтобы прижать чужую спину к стене и перекрыть путь отхода. И на каждый лязг подошвы — перебивающийся цокот ботфортов. Клац-цок-цок. Цок-клац-цок-цок-цок. Клац. Ризли вновь ничего не различает, кроме самых мутных пятен, и бесконечного ряда запахов и звуков. Теперь к ним добавилось тактильное ощущение чужого присутствия: волосы под пальцами, структура рогов там же, тепло перед грудью. Голову кружит от волнения Судьи, которое пробивается через близость травяным дурманом, танцем ромарина с цитрусом, круговоротом бериловой стружки, осевшей в легких похуже мела, глубже смога и смертельней тюремного табака. Ризли практически задыхается, но не позволяет себе отойти и отпустить нарушителя. Лучше он потеряет возможность дышать, чем бросит все на самотек и не доведет миссию до конца. И хотя он давно не в Натлане, не военнослужащий, не агент, не эмиссар, но чувствует обязанность докопаться до всех секретов врага, разворошить изнутри каждый скрытый конфликт, катализировать и ускорить уничтожение обозначенной цели — будь то страна, человек или древний дракон. Даже если за такое лишают зрения. Даже если это — самоубийство. Даже если — двойное. — Я… — и за окном над чужой головой гром, молнии и настоящий ураган, волнующий окружившее крепость море, — нуждаюсь в совете. Даже слепому ясно, что что-то в Судье изменилось, глубоко засело, выедая его душу бессмертным червем, и обнаружить это «что-то» можно только новым органом чувств, несуществующим нейрологическим феноменом, раздражением всех сенсорных систем или, попросту, синестезией. Прикосновение к щекам и дыхание на губах Ризли слышит мелодией из оперы, разбирает на сотни смазанных, очевидно выдуманных, оттенков, чувствует на вкус каждый чертов запах. И даже когда Глаз Бога дарует зрение опять, у Смотрителя в голове непроизвольно переключается и откликается все сразу. Для Ризли зрение, слух, осязание, обоняние, вкус и даже чувство равновесия — все проклятие, когда Невиллет наносит визит сам. Для Ризли — сам Невиллет проклятье.