О рыбах и волках.

Ризли прислушивается к скрипу кушетки, к треску штукатурки, к назойливой трели перегорающей лампы, которая сопротивляется полному отключению и умоляет сигнальным огнем ее заменить. Свет то гаснет, то расползается вновь, вынуждая Смотрителя хмуриться сильнее и сжимать пальцы в замок. Под ним обычная лавка — три деревяшки на ржавых цепях — и эхо собственной одежды. Пустая камера кишит звуками, настолько отчётливыми, что Ризли чувствует себя рабом чужих секретов, звуковым вуайеристом, стеной, у которой «есть уши». Острый от природы слух, усиленный недугом, все ещё проклятье. Потому что ни черта он не видит, кроме этих вспышек «более светлого» и «более темного» с потолка. Даже ангелы предпочли скрыться. Доктор предупреждал его, что так и будет, пока оглушающий мрак окончательно не заменит все то визуальное, что мужчина еще способен воспринимать. Как скоро, нельзя сказать точно. Месяц? Три? И назло всем срокам, прошло несколько лет. По словам лечащего, это удивительный результат для воспалительного поражения, такой патологии зрительного нерва у человека — волка — с врождённым отрицанием проблем. Когда-то юный солдат Ризли ввязался в особо опасную операцию, рискнул жизнью и зрением. Это было давно. И критическое осложнение — справедливая расплата за халатное обращение с глазами. В конце концов, сэр, вы же понимаете, что качество здоровья определяется временем, которое мы ему уделяем? Несвоевременное обращение всегда ведет к плачевным результатам. Ризли промолчал. Поддерживающая терапия могла бы помочь, но не сейчас, когда вы уже потеряли часть зрения. В память врезался звук, с которым доктор вывел его диагноз. Фонтейн располагает достаточным количеством центров для поддержки людей с ограниченными возможностями. Там вам помогут. Этот вердикт, написанный, как издевательство, уже для кого-то другого, кто прочитать точно сможет. Службу вам всё-таки придется оставить. Уже не для него. И Смотритель не стал оправдываться тем, что попросту не смог явиться в больницу вовремя: что был сутки без сознания, что последующие восемь выживал, добираясь до родной страны всеми возможными и невозможными способами. Тогда, юнцом, он был не просто Смотрителем, а служащим по контракту, и на земле Натлана, в этом Архонтами забытом уголке мира, за пустыней, он даже при всем желании не смог бы отыскать способа прервать воспаление от странной вражеской отравы. Черт знает, что племена на углях и почитатели лавы подмешали в эту атаку. Отогнать разведчиков, «белых крыс», у них не получилось все равно, потому что Ризли — отличный боец, решительный лидер, стойкий громила. И до глупости, до рваных и колотых ран, до смрада трупов, до солдатских костров, до встревоженных воплей шаманов, до сжатых зубов, до ожогов, до красных белков и сереющей радужки глаз — упёртый. Как баран, проломивший стену, как бык, насадивший на рога матадора, как вьючный як в летнюю пору. Упёртый как ослы в племенах Натлана. И беспощадный к себе, как их жители. Не успеешь опомниться, как они бросят что-то в лицо, а тебя — в жерло вулкана. Вот и Ризли не успел. Хотя кулаками, подобно стражу Руин, размахивал отлично, решительно, стойко. Упрямо и напролом, стирая с лица жидкость хуже перцовки. О, Архонты, пройдет. Поболит и пройдет. И спустя время, уже на пороге Фонтейна, когда жжение действительно прошло, Ризли вдруг обнаружил, что не различает пометки на карте, буквы на указателях и обеспокоенные лица сослуживцев. Уже и не тревожит совсем. Но если от этого отмахнуться легко, стоит только повести плечом и показать всем расслаблению спину, то убежать от документации — сложнее. Это случилось тривиально и поступательно: сначала отчеты стали короче, обрываясь на половине страницы, а после невозможной стала сама идея письма, умирая в зачатке с каждой неудачной попыткой взять ручку. Все будет хорошо. Помутнение, казавшееся временным — это от усталости, стресса, бессонницы, пожалуйста, скажите, что да — и незначительным, вылилось в пугающий архипелаг из слепых зон. Они сожрали резкость, после — оттенки, ещё позже — очертания мира, эти уже мутные, но когда-то спасающие контуры предметов, оставив на десерт надежду. Ее смаковали последней, причмокивая мазью от частых ушибов, слизывая пот с напряжённого лба, волоча ее труп по тускнеющим коридорам и затухающим улицам, на ощупь пробираясь вдоль обесцвеченных стен домов и заборов. Надежда — тяжесть, оставляющая за собой след как слизень, как прогнивший капающий мусор, как масло поврежденной машины, по которому можно определить, куда ушел Смотритель. Далеко уйти не получается. Больше — нет, и с каждым днём мужчина все ближе к месту, где остался вчера. Он сильнее хмурится, выглядит хуже, ходит ближе к земле и ведёт себя так, словно вернулся на несколько ступеней эволюции назад, к волчьим предкам: остерегается людей, передвигается с опорой на конечности, слух, обоняние и ведёт себя осторожно. Очень скрытно, чтобы хищники не почуяли травмированной, слабой особи, не настигли клацающими пастями, не сцапали на месте, не убили. Кто-то — по голосу напарник — отметил, что глаза командира взаправду стали серые, больше не рубиновые, и на вопрос «почему так» ответить получается только: Не знаю. Вокруг, на самом деле, все серое, мутное, с трещинами мрамора, какие бывают на старых могильных плитах. Внутри Смотрителя тот же, заведомо подготовленный и удручающий, вгоняющий в ужас, в бегство, склеп. Весь он из себя — кладбище оставленных позади нюансов, списанных слоев жизни, загипсованный неправильно перелом, оставленный без внимания порез, поздно замеченное отслоение. Весь он — мрак, окутавший и тело, и душу; весь он — смог, замеченный слишком поздно; весь он — выброс мараны, ядов, выхлопов, яда, токсинов, скорби; весь он — со скрипом железа и зубов раскрытый гроб. Надежда умерла в нем последней, вместе с шутливыми ответами для прикрытия страха, вместе с привычным образом жизни, перетасованным неумело, незряче, вместе с чувством реальности, переполненной обманом, скрытой боли. Мне не нужна помощь, спасибо. Никаких больше ежедневных тренировок, еженедельных командировок, ежемесячной вахты. Никаких посиделок в баре, ужинов при свечах, ночных прогулок, утренней пробежки и ланча на площади. Правда, все нормально. Никакого вида из окна квартиры, никакого просмотра кино — такого же монохромного как картинка вокруг, — никакого чтения, по крайней мере, не иллюзорного, не фальшивого и не для вида, ни одного четкого лица и опознанного человека, ни одной от души оцененной фотки, ни одной настоящей улыбки. Я справлюсь сам. Ни единой возможности насладиться реальностью. Ризли, если на медосмотре обнаружится, что что-то не так… И ни одного человека, который бы знал по-настоящему, которому бы хотелось открыться, рассказать, высказать. Признаться. …вам придется покинуть службу. Но хищники уже почуяли слабое звено, подкошенное слепотой, и недуг, тщательно скрываемый, загоняет Ризли в череду сплетен, ловушек, догадок, и для них слаще меда разоблачить слепца, подкинув ему что-то в чай, не так расположив документы, отправив его к врачу. Но Ризли упёртый, гордый. Он терпит, ведь даже себе доказать что-то может не с первого раза. Порой лишнее слово стоит стране мира, а человеку — жизни. Слово нельзя поймать руками, нельзя рухнуть и прикрыть тем самым от слов других, нельзя выпалить залпом, в упор, и надеяться, что пронесет, что не умрет, нельзя подставиться самому и нельзя подставлять других. Ризли — в первую очередь, солдат, выхоленный грубой рукой боя, впитавший адреналин с молоком матери, привыкший с сомкнутой пастью идти дальше, не смотря ни на что, видя ничто воочию и пресекая любую слабость в зародыше, с корнем, и потому не будет мириться со слепотой, не потеряет из-за нее ещё и остатки гордости. Ризли упёртый, и это привело его к доктору вот так, в самый последний момент: когда надо прислушиваться к отражению звуков от стен, по тону пятен искать дверную ручку, по краткой и понимающей наводке врача находить путь к стулу. Но к моменту, когда мужчина услышал диагноз, все в нем — кладбище эмоций, пепелище чувств, грот настоящего, пустые погребы будущего — к этому было готово. Объективная реальность, складывающаяся в уродливый хаос, скалится ему блюром, плюется дымкой, шепчется сожалеющим осуждением, фиксируется кривым почерком в медицинской книжке, в которой печать должна измарать бумагу, подтвердить решение, перекрыть перспективы, кислород и малейшую возможность волку остаться человеком. Мужчина вдруг обрушивается на руку доктора, сжимая ее до хруста. В маленьком кабинете послушный, усмиренный зверь, он почти кусается, готовый вырвать тетрадь, скинуть со стола, оставить там пару вмятин, а после — пуститься тенью, кошмаром, мором, сильнейшей войной на земли Натлана, чтобы уничтожить, наконец, всякую там жизнь, всякую магию, алхимию и проблеск мирного неба над головой тех, кто подверг его этому. После он разверзнется серо-голубой, ядовитой, ультрамариновой дымкой, густой и пузырящейся преисподней, поглощающей небо и спускающей на эту гнилую землю осадки снега. Такого едкого, твердого, саморазрастающегося, как горсть опаснейшего знания, что он остудит все вулканы, раздробит кости всех сплетников, заморозит жизнь в каждом подозревающем и жалеющем, переплюнет даже Снежную по холоду. Снег заменит природе всякие соки, потечёт по венам вместо крови, посеет знамения нового мира, тела укроет и спрячет в сугробах, растворит в белизне, чтобы никто их более не знал. Доктора, кажется, бросает в дрожь, и по его шее очень громко стекает застывающий пот. Холод, лишив цвета очи, заметит их для Ризли. Он впервые в болотистом сумраке, в закате собственного зрения, различает заход солнца. В непреодолимом мраке на секунду кажется, что вот она, обещанная полная слепота. Но нет. Лёд — не нежный мороз на пальцах, не целующий в веки каприз ребенка, не великая любовь и благодать свыше, не совесть Небес или подачка бедняку. Ризли от сверкающей в темноте боли сворачивается, отпускает доктора и вжимается ладонями в глаза, в которых впервые отчётливые мушки, звездопад созвездий, резкие узоры, остриём тысячи вилок разрезающие мироздание. Крио Глаз Бога — не цветок на свежую могилу жизни, а самый проклятый вирус, изысканный талисман, выдуманный каким-то безумным механиком или учёным, возвращающим трупы к жизни. По взмаху ресниц в густой, черной ночи мужского взгляда появляются контуры кабинета. Стол, бумаги, замерший над пациентом халат доктора, его очерченные проволокой инея руки — все тревожит изведенный мозг. Ризли сначала кажется, что это ему все снится или что это галлюцинация, синдром Шарля Бонне, но лицо врача отчётливо близко, хотя и напоминает граттаж по воску, по самой белой пастели, а через время — искусную гравюру из серебра. Только сейчас, как будто он ещё и глухим был, на уши водопадом обрушиваются слова: — Вы меня слышите? — растерянно кричит доктор, и Ризли, как контуженный, кивает. Он обезоружен новым видом больше, чем грязной, как старое стекло, подкрадывающейся слепотой. — Что с вами? Как вы себя чувствуете? — Чертовски холодно, — Смотритель еле разделяет губы и слова друг от друга. — Доктор, я вас вижу. И глаза, как новый Глаз Бога на коленях, лихорадочно мигают. Ризли переводит их на каждую обнаруженную вещь — кривой торшер, чужой портфель, заштопанное окно, тривиальная картина на стене, аналог которой он позже увидит в коридоре больницы — с любопытством ребенка, жадностью обжоры и трепетом коллекционера. По крайней мере, службу он теперь не покинет. Да?

***

Ризли все ещё прислушивается к скрипу кушетки, к треску штукатурки, к назойливой трели сгоревшей лампы, которую не успели заменить. Он сидит в этой камере собственной тюрьмы даже в дни, когда не его смена и держаться на посту, в карауле, не нужно. В темноте давно умолкли даже самые буйные заключённые, но как пёс, сторожащий стадо, он прислушивается к их беспокойному дыханию, глупым снам и многочисленным аморальным, беззаконным мыслям. Собственного отдыха нет ни в одном глазу. Свой покой, хрупкий как ледяные очертания чужой фигуры в коридоре, Ризли теряет начисто из-за нее же. Его сердце, подстраиваясь под хорошо уловимый цокот каблуков, качает кровь — нет, чистый азот — по венам. Незваный гость, как обретенное зрение, сильнее обострившийся слух, болезненно жгучая сенсорика, двойственность восприятия, для Ризли является причиной глубокого напряжения. Потому что этот гость — чертов Судья с дурацкими сапогами, невозможными чулками, веером волос, непробиваемым лицом — смердит солью для ванны, лавандой, зелёным чаем с цедрой и дождем за километр. Перебивает даже запах едкой сырости тюрьмы, так сейчас необходимой. Потому что этот — чересчур шумный, громогласный и растекается вокруг, как вода, как опасный зверь, обтекающий пространство своей натурой. От такого только поглубже спрятаться или вцепиться в пузо насмерть, чтобы не тревожил органы чувств. Для Ризли и слепота, и зрение от Глаза Бога, и слух, и обоняние, и осязание — все проклятие, когда Невиллет наносит визит сам, без казни невиновных, прогулок по Монмартру или горького кофе с безвкусным мармеладом. — Что вам нужно, Верховный Судья? — Ризли будто бы специально забывает про их договоренность называть друг друга по именам.