Плохие воспоминания

      Он чувствовал себя некомфортно в самолёте, возможно, так сказывалось животное естество. Поэтому он почти сразу уснул от пережитого напряжения. На этот раз сны были более менее спокойными.       Они с Уэнсдей сидели на кухне на Рождество и пили свежесваренный кофе. Она смотрела на замёрзшее озеро из панорамного окна, на хлопья снега, что кружили в воздухе, и заметали их раздвижную стеклянную дверь, и думала, как было бы здорово никуда и никогда отсюда не выходить.       — Нужно убрать сугробы, — сонным голосом промолвил Тайлер, накрывая её сидящую за кухонной стойкой тёплым пледом.       — Может, мы не будем их убирать и останемся здесь навечно? Оттает к марту, и мы выйдем, — склонила она голову на стол, всё глядя куда-то вдаль.       — Было бы здорово, но мы потеряем работу, — улыбнулся он, делая для неё сэндвичи, — Вот. Возьми. Ешь, тебе нужны силы.       — Для чего это? — спросила она удивленно.       — Чтобы трахаться со мной весь выходной, — заявил он с павлиньим видом.       — Это вызов? Я могу делать это и без еды, — сурово выдала она, откусывая румяную корочку, — Ммммм… Чёрт. Как же вкусно.       — Ну, вот… А ты говорила. И это угроза, а не вызов, — подытожил он, присаживаясь рядом.       Она тут же перескочила с соседнего стула к нему на колени, обвив руками его шею, касаясь кончиком носа его щеки и заставив его тяжело выдохнуть.       — Я не доел, — состроил он радостную улыбку.       — Кому это важно? — задала она вопрос, ладонью проскользив к его затылку, а губами впившись в ямочку под кадыком.       — Никому, — выдохнул он, запустив одну руку под её атласную сорочку, а второй сбрасывая с неё плед. Чёрная ткань и небольшое кружево как обрамление по краям делало её тело ещё прекраснее. Её мраморная, нежная, невинная кожа всегда смотрелась очень эффектно на фоне чёрного цвета. И, подняв ткань выше, он положил руки на её ягодицы, плотно сжав её кожу до багряных следов и приговаривая:       — Это был последний шанс поесть за сегодня. Другого не будет.       — К чёрту, — резко высказалась она, целуя его губы, и судорожно стащила с него штаны, обхватив ладонью его член. Проскользив им между своих ног, но, не совершая движений внутрь, она заставляла его стонать и закрывать глаза, подрагивая ресницами.       — Уэнс, я сейчас лопну, — промямлил он, прикусывая губу, пока она водила его головкой по своему клитору, и вздрагивала от каждого нового касания.       — Терпи, — раздался перевозбужденный голос, ведь она доводила саму себя до исступления такими движениями. Всё было таким мокрым, что они скользили друг по другу в ожидании продолжения.       И когда искры в голове Уэнс засияли яркими вспышками, а всё тело вдруг покрылось мурашками, она направила его член внутрь и продолжала двигаться на нём, совершенно в неконтролируемом порыве. Эндорфины заполнили каждую клеточку в её организме, словно она целиком и полностью состояла из удовольствия. Её тело было идеальным для него. Когда он впервые увидел её голой, он вообще не понимал, как природа могла создать нечто столь совершенное и обворожительное. А в мгновения, когда она кончала… Когда её затвердевшие соски на упругой груди тёрлись о его грудную клетку… Когда между ног всё пульсировало, содрогалось и изнемогало, указывая на то, как их тела хотят друг друга, ему казалось, что для этого они оба созданы. Вдвоём. Вместе. Они больше не предохранялись. И от этого ощущения становились только приятнее. Это было полное доверие друг другу, отдача, взаимосвязь. Желание сделать ребёнка.       Всё Рождество они не выходили из постели. И, кажется, именно этот день привёл к зарождению новой жизни. Он даже во сне винил себя в том, что смог подумать, что она может быть беременна не от него. Она ведь всегда была рядом. Всегда. Каждый вечер он забирал её из библиотеки или с тхэквондо. Каждую ночь она целовала его и была полностью его. У них было столько секса, что в их жизнь было просто нереально втиснуть кого-то еще. И всё это говорило о том, что это какая-то чудовищная ошибка.       Его пальцы зарылись в её волосы, и он чувствовал тепло её кожи, которое становилось всё менее ощутимым. В результате его глаза, наконец, открылись, и он проснулся в самолёте. До конца перелёта оставалось полчаса. Он потёр ладонями джинсы, сходил ополоснуть лицо и морально подготовился к грядущему, посмотрев в небольшое зеркало.       — Она любит тебя. Всё будет хорошо. С ней всё хорошо. Всему есть объяснение, — прошептал он сам себе. Собрался духом и вышел, направляясь к сидению.       — Дядя, подайте, пожалуйста, шарик, он закатился под Ваше сидение, — раздался детский голос, и перед ним стояла маленькая голубоглазая девочка.       — О, да, сейчас, конечно, — протянул он ей находку, улыбнувшись.       Она застенчиво обвела его взглядом и убежала на своё сидение к маме. Он смотрел ей вслед как на что-то несбыточное, далёкое и утерянное. Но так хотел однажды ощутить это чувство — быть папой и смотреть на своего малыша как на самую главную в мире ценность. Боль накатила с новой силой, ногти вонзились в ладони. Он закрыл глаза и ждал посадки…

***

      Нью-Йорк отличался и пугал. В нём легко было заблудиться. Потерять своё «я». Но конечно не такой, как Уэнсдей, подумал он в мыслях. Ведь она была неподражаема.       Он нашёл огромную шумную улицу, на которой было не протолкнуться. Высотное здание, тянущееся до небес. По стилю это больше напоминало безвкусные квартиры богачей. И он никак не мог представить, что его Уэнсдей жила бы здесь. Снизу его встретил консьерж, проводил его до лифта и даже нажал на кнопку нужного этажа. Он знал, что ему никто не откроет, был уверен. Либо думал, что это будет кто-то другой, но только не она.       Сердце в груди совершало дикие кульбиты. Он не мог успокоиться. И чем выше поднимался лифт, тем хуже ему становилось.       Перед ним была огромная чёрная дверь. Как вход в преисподнюю. Звук звонка и он замер в ожидании шагов… Ещё один… Он уже было собирался уйти, как дверь вдруг открылась…       В это же самое мгновение он сожалел, что его самолёт долетел. Что он не разбился где-то во время перелёта. Он застыл перед ней, глядя в её чёрные глаза, которые были полны какой-то отстраненности, удивления и смущения. Она стояла перед ним какая-то другая. Её красивые длинные волосы вились по плечам, чёлки больше не было, что уже вызывало вопросы. Деловые чёрные брюки и белая атласная блуза говорили о том, что она куда-то собиралась.       — За что? — спросил он, глядя прямо в её лживые глаза, но она плохо понимала, о чём шла речь.       — Тайлер… — произнесла она на полувыдохе, приоткрыв дверь немного сильнее.       — Тайлер, да, — резко оборвал он, пробираясь внутрь, — Как давно ты здесь живешь? Как давно врёшь мне? Что происходит? — начал он задавать вопросы с комом в горле, но она смотрела на него в состоянии шока.       — Я не понимаю, о чём ты, — покосила она на него взгляд.       — Не понимаешь?! Не понимаешь?!..Ты бросила меня одного, как ни в чём не бывало, ушла, словно это нормально, будто я твоя игрушка. Улетела в другой город с нашим ребёнком в своём животе, а теперь ты якобы не понимаешь! — раскричался он, сдерживая кулаки, отчего она немного попятилась назад.       — Тайлер, мы не виделись с тобой много лет, я уже всё забыла, о чём ты? Между нами ничего не было, — убеждала она его с круглыми от паники глазами, пока он стоял перед ней и смотрел с мольбой в зелёных глазах.       — Нет, Уэнсдей… Что ты говоришь, милая, зачем ты мучаешь меня? Что случилось? Я тебя обидел? Я прошу прощения, только, пожалуйста, вернись домой, — в его голосе слышалось отчаяние, он держался за висок, словно сумасшедший, а она лишь недоумевала, глядя на эту картину. Между ними была такая пропасть, словно они были совершенно чужими друг для друга людьми.       — Тайлер… Я давно замужем за Ксавье, у нас двое детей… Как ты нашёл меня? — она пыталась держаться на расстоянии, но он подходил всё ближе, своим напором проталкивая её вглубь квартиры.       — Что ты говоришь? Вот фото с нашей свадьбы! Ты беременна, у нас будет малыш, хватит вводить меня в ступор, хватит путать меня! — взвывал он с глазами полными слёз, показывая ей экран своего сотового.       — Тай… Это фото с вороньего бала… Пятилетней давности… Господи. Что с тобой стало? — прозвучал её убийственный голос, унося все его мечты куда-то на дно океана. Уэнсдей уже начала догадываться, что происходит, и ей было страшно, ведь дома они с детьми были одни. Ксавье направился за машиной и должен был вернуться лишь через полчаса.       — Вороний бал… — посмотрел он на экран, потом на неё. Руки сжались от болезненных импульсов в его голове. С глаз будто сорвало шоры. Стены давили на него с насмешкой. Теперь он думал, что весь мир был против него.       — Ты бредишь… Мы любим друг друга, у нас будет малыш, я знаю, ты просто изводишь меня, но ты меня любишь, — сказал он, схватив её за запястье и пытаясь вытащить из квартиры, — Пошли домой!       — Тайлер отпусти! — сопротивлялась она, — Тайлер, мне больно!       Из её глаз выступили горькие слёзы, она пыталась разжать его пальцы, но он был так настойчив и сосредоточен, что дотащил её практически до самого выхода.       — Пошли домой, ну, же, Уэнсдей, всё наладится, ведь мы были счастливы, мы ведь были? — спросил он, застланный безумием. Ему казалось, если он выведет её из этой квартиры, то всё прекратится, всё вернётся на круги своя.       — Мама? — раздался тонкий голосок из комнаты, и оттуда выглянули огромные черные испуганные глаза. Девочка только увидела, как чужой дядя грубо удерживает маму за запястье, как тут же дёрнулась в страхе обратно в комнату. А Тайлер замер, бросая взгляд то в сторону, то в глаза Уэнсдей. Его ладонь тут же разжалась. По всей спине прокатились мурашки. К горлу подступила сухая земля. Он в мгновение всё понял. Один взгляд вернул его с небес на эту чёртову плоскость. Один взгляд этих чёрных глаз, которые никогда не были его, которые никогда бы не принадлежали их общему ребёнку. Он стоял и плакал, глядя на неё, упав через секунду на свои колени перед ней. У него даже не было сил дышать. Она была в ступоре. Но ощущала его боль каждой клеткой своего тела.       — Этого не может быть… Господи, прости меня, прости меня, прости… — шёпотом повторял он как заведенный, уронив взгляд в пол, зажмурив в глаза и роняя слёзы на кафельный пол.       — Тай, я не… Мне жаль, — ответила она, положив руку на его голову, и он вжался лицом в её живот, будто это было то самое место, которое могло успокоить его и дать ему силы жить дальше…       С того самого момента в лесу они с ней не виделись. С того самого момента, когда он пригвоздил её лапами к дереву. Он так и не получил того прощения, о котором мечтал. Она не могла пошевелиться. На её блузке уже разрасталось мокрое пятно от его слёз. Он говорил что-то совершенно невнятное, мямлил себе под нос, задыхаясь и умирая в том коридоре. Уэнсдей знала, что он находился в клинике все эти годы, знала, что ему ставили препараты. Знала о том, что умер Донован, и даже ездила к нему на похороны два года назад, куда Тайлера и вовсе не отпустили. Но в своих мечтах отец незадолго до смерти сказал ему, что счастлив за их брак и гордится им за такой путь, но самое главное, что он простил и любит его. Он хоронил его с Уэнсдей за руку. Коснувшись губами ледяного, твёрдого лба. Но всё это было лишь там… В его голове.       Она гладила его по волосам, вспоминая, что когда-то давно кто-то сломал его. И это была не её вина, но она всё равно ощущала что-то подобное.       — Всё наладится, — шептала она, пытаясь оттянуть время, ведь искренне боялась за своих детей. С тем стрессом и шоком, что он испытал, она не знала, на что он способен.       — Нет, не наладится, — прозвучало из его уст отчаяние, и они просто стояли так пятнадцать минут, не зная, что сказать друг другу, не чувствуя никакой связи и практически не шевелясь.       Когда в квартиру зашёл Ксавье, то буквально сразу всё понял и просто замер в коридоре с едкой горечью во рту. Даже для него, прошедшего вместе с ней бок о бок пятилетнюю жизнь, была примерно понятна боль, которую испытывали оба.       — Побудь с девочками, — попросила его Уэнсдей, Ксавье кивнул и они с Тайлером просто вышли оттуда. Она повела его в парк неподалёку. Народа почти не было. На часах было только девять утра.       Долгий разговор позволил понять, что её жизнь сложилась так, как она и хотела. У неё прекрасная карьера, две чудесные дочери — погодки и довольно интересный образ жизни. Но только жизни без него.       Когда он слушал это, он был где-то в другом месте. И суть была не в том, что он злился на неё из-за её счастья, суть была в том, что всё его счастье было в фантазиях… Оно было нереальным. Прощение, второй поцелуй, первая ночь, любовь, свадьба и беременность… Всё это было лишь его выдумкой. И он знал, что он опасен. Он даже вспомнил, что ему прописали препараты, но он по какой-то причине перестал их принимать. Она говорила, что ей жаль. Что в глубине души, она понимает его и не держит обиды. Но то, что сидело внутри на самом деле, было не описать этими фразами.       Когда Тайлер принял решение лечь обратно в клинику, Уэнсдей полетела с ним до Джерико, провожала его, взяв за руку, и просто молчала. В её душе спустя столько лет образовалась огромная дыра из-за того, что когда-то дорогой её сердцу человек превратился в то, что она сейчас видела. В голове пульсировало. Говорить было больно. Возле входа она посмотрела ему в глаза, вспомнив всю боль их расставания, и просто кивнула с наигранной, неестественной улыбкой.       — У тебя всё будет хорошо, — сказала она сдавленным голосом.       — Да, — шепотом согласился он, погладив безымянный палец на её руке. — Будь счастлива, Уэнсдей Аддамс.       Он развернулся и ушёл, оставив её стоять и плакать. А ведь за все пять с лишним лет она не проронила ни одной слезы с тех пор, как они с ним расстались. Внутри было адское месиво. Она смотрела вдаль за уходящей фигурой, представляя, что он всю жизнь проведёт в этом месте, и ей было его ужасно жаль. До ядовитых слёз, до болезненного жжения в горле, до головокружения и до красных глаз.       А то, что в этом самый момент происходило с ним самим, было не объяснить, не показать и не передать никакими чёртовыми эпитетами. Он просто зашёл внутрь той самой клиники, в которой лежал все эти годы, и понял, что его душа останется здесь в ожидании неё навсегда…       Вернувшись в свой город, Уэнсдей пришла домой обессиленная и выпотрошенная, обняла девочек, и прижалась к Ксавье, хоть и не любила таких тесных объятий, но сейчас это было ей необходимо. Он ничего не сказал, лишь крепко сомкнул свои руки на её спине и уткнулся носом в её волосы. Он знал, что всё это слишком больно для неё, чтобы ворошить прошлое. Поэтому ничего не спрашивал.

***

      — Всё будет хорошо, парень, — сказал лечащий врач, вкалывая что-то психотропное в вену Тайлера, пока он просто сидел, уставившись в белую стену, и вспоминал всё, что случилось за эти дни. Было незачем жить. Незачем существовать. Всё стало таким бессмысленным.       По венам вдруг пробежала лёгкая, знакомая доза счастья. Около пяти минут прошло прежде, чем он открыл свои глаза в том самом доме, где их с ней любовь всё ещё была жива. Знакомые аромат кофе и уюта приятно щекотали его нос.       Его рука по привычке потянулась проверить соседнее место. Её теплое, сонное тело лежало спиной к нему. Он прижался к ней спросонья, целуя тоненькое плечо и переходя с поцелуями на шею, вдыхая совершенный, любимый, родной запах её волос.       — Мммм, мистер Галпин проснулся, — потянулась она в его объятиях, и он проскользил рукой к её животу, нежно поглаживая его.       — Наконец, я вас нашёл, — прозвучал его счастливый голос ей в затылок, и он крепко обнял её, словно самое дорогое, что у него есть, — Я больше не отпущу тебя…