Две звезды

–я хочу спросить лишь одно, Чан. Почему ты оставил меня? — Феликс запрокинул голову к небу. Звёзды слабо и беспорядочно пошатнулись из-за резкого движения, даже тревожно замигали. Они бы ответили ему, они бы всë рассказали, если бы не их вековая молчаливость и обещание. Обещание, что они дали одной из новеньких звёздочек, одной, что недавно появилась на небосводе, давая ему возможность быть хоть чуточку ярче. Одной, что могла часами смотреть на, тогда ещё не знакомые себе, небесные тела, пока солнце не взойдет, закрыв собой своих сестёр, той, что с самыми блестящими глазами рассказывала всем друзьям о каждом созвездии и их составляющих. Той, что была одарённым композитором, крайне разносторонним человеком, а что главное – невероятно добрым, ответственным и в какой-то мере счастливым. Чан был таким, Чан вселял надежду одним лишь своим радостным, спокойным видом, на Чана можно было положиться. Чан был особенным человеком, который не смог оставить свой особенный след. Он бы оставил, если бы не рак, если бы не его быстрое развитие, если бы не его практически полностью поражённый желудок. У Чана было всë и он потерял это после одного похода к врачу со своими первыми жалобами. Точнее после той кучи обследований, когда он сам уже понимал, к чему всë идет, но тихо таил надежду, что мерцала в нем словно звезда, предначертывая его будущее. Чан не хотел умирать, у него были планы, большие, долгосрочные, но его очевидно не спросили. Единственное, чему он был рад – это не страшная болезнь, что передалась по наследству. Знаете же, сердечные заболевания или нечто поистине ужасающее и больное для всех? наследственное. А у нашей звезды вообще ни к селу ни к городу. Жестоко со стороны судьбы или природы. Он не заслужил. Но он был рад даже этому. Он всегда был рад. Старался по крайней мере. В этом он был мастер и ведь был искреннен в этом. Ему не было равных. Чан был невероятен, это общепризнанный факт. Он даже почти верил, почти понимал, что он действительно хорош, как минимум в своих умениях и немного в личности. Об этом ему ежедневно напоминали. Он любил звезды до оцепенения, и хоть до неба не дотянешься, а до своих друзей буквально рукой подать. Вон, стоят, корчат рожи в стекло какой то витрины. Кому интересно? Ох, там же внутри Сынмин. Ну, конечно, как же иначе-то? Иначе никак. Без этого они не будут собой. Он тоже присоединится. Чан любил их всех, возможно больше, чем звезды. Чанбина за эту вечную вдохновленность, открытость к любым разговорам, за стойкость. Говорили Крису, что за ним как за горой, но они не знают кто был его горой. А Джисон будто в комплекте шёл к Бину, но это не оскорбительно. Он тоже гора. Поменьше. Но гора. Не особо высокая, не совсем крепкая. Но как только дело касалось Чана он становился другим, более серьёзным. Он отдавал всего себя в этот момент. Чану нравилось. А ещё Чан бесконечно уважал Минхо. Уважал за некую прямолинейность, за это классное проявление любви, за то, как тот приходил неожиданно, да рассказывал как день, как другие и это плавно переходило на Криса, что тот не замечал, как многое рассказывал. Чёртов волшебник И Минхо. Отдельное место в голове и сердце Чана занимает Чонин. Его любимый младший друг. Наверно, потому что других таких младших друзей он не имел. Это не отменяет важность Чонина. Важность его улыбки, его искренней похвалы и искренних разговоров. Выпытать из него что-то, особенно личное, было трудно, а потому все такие моменты у парня мысленно на первых страницах альбома воспоминаний. Нельзя не упомянуть Хëнджина. Ох, этот парень... Он точно особенный. А ещё он идиот. Отбитый совершенно, всегда было интересно, о чем же он думает. В те моменты, что он делился всем этим потоком своей лично разработанной философии он местами напрягался, но к концу расслаблялся, понимая, что никто и слова поперёк не скажет, никто не будет странно коситься. Больше всего его идеи принимал Чан, а потому Хван тупо листал их совместные фотки несколько часов после печального известия. За фото был ответственен Сынмин. Это было его хобби. Хотя, хобби скорее "запечатлять самые тупые и вайбовые моменты, сам того не осознавая". Скорее всего, природное чутье на вайб. Фундамент и не только мысленного альбома держится на нём. Чан благодарен ему. А больше всего он благодарен И Ëнбоку – такому же мальчику из другой страны, который любит смотреть на звезды, печь и вышивать крестиком. Его мама научила. и он Чана. Так и сближались на уроках вышивания. Ëнбок значит больше, чем другие, как бы это не звучало. Ëнбок целый мир для Чана. Даже больше. И ему жаль, что он просто бросил его одного. Он знает, что у Ëнбока то же отношение, ему говорили. И Чан сожалеет. Сожалеет столько, сколько позволила ему больная голова перед отключкой на века. Столько, сколько Ëнбок ещë убивался по нему, надеясь, что это идиотский пранк Минхо, Хëнджина, сестры Чана, да кого угодно. Но никто не говорил, что это шутка-юмора. Все только молча шмыгали носами, срываясь на тяжёлые вздохи и маленькие дожди из глаз. Джисон ушёл в угол помещения, бил ладонями стенку, не отбиваясь лишь от настойчивых объятий друзей. Хëнджин не нашёл слов, чтобы описать поток своих мыслей. Позже сказал, что ему точно прострелили череп в те дни. Сынмин тупил в пол. Сынмин не хотел фотографировать. А Ëнбок... Ëнбок не пришёл на похороны. Ëнбок сидел дома уже третий день, пользуясь исключительно бесконтактной доставкой. Он не смог бы прийти. Скорее всего, он отключился бы там, плакал столько, что голова болела бы ещë долго, трясся от одного лишь вида гроба с цветами поверх. Он не смог бы даже взглянуть на Чана. Тем более поцеловать. Он не хотел даже представлять как выглядит его исхудавшее лицо, круги вокруг глаз и будто отпечатанные белым на синей коже зубы. И это безмятежное спокойствие, эти ослабшие мышцы лица. Он бы не выдержал и секунды, что уж говорить о прощании у гроба. Феликсу сообщили, когда Криса кремировали и предложили встретиться сейчас. И он согласился. Он понимал, что полностью просидеть этот день он не мог, надо было прийти хотя бы на последний этап. Переступая порог чанбиновой квартиры, он держался из последних сил. Осознавать, что где-то рядом останки его дорого человека, что сейчас на кухне сидят его друзья и там не будет только одного человека. Чан изначально создал эту компанию, Чан еë стержень. это не значит, что они распадутся на кусочки, раз Его не стало. Но без Чана не то. Вечер прошёл тихо, все вспоминали самые важные моменты с Ним, зачастую упоминая то, о чем другие даже не знали. Его фигура в кругу друзей заиграла новыми, ранее неизвестными красками. "Он невероятен" Неделю спустя Феликс грел ноги в только-только теплеющем песке. Солнце совсем недавно взошло, пляж наполовину в тени и пуст. Тут спокойно. волны покачиваются ритмичными перекатами, не убыстряясь и не замедляясь. Ветер дул не то что бы сильно, но если выйти на причал, точно сдул бы чей головной убор. Время остановилось на ближайшие полчаса, пока солнце заметно не сдвинется. –Ликс, — Хëнджин подошёл со спины, перебрасывая руку ему на плечо — чего стоишь? –Да так. Любуюсь, — ох, он был прав, чертовски прав. –Согласен, есть на что... — Хван безмятежно улыбнулся, перекладывая голову на плечо Феликса, устраиваясь по-удобнее, — Хорошо, что мы выбрались в Австралию. –Да, хорошо. Ему бы понравилось. Из небольшого деревянного здания (похоже, местного бара) вышел Джисон. –Эй, вы! Всë готово, идем? –Да, идем, — Хëнджин отлипился от друга, собираясь уже уходить — ты-то идешь? Ответа не было какое-то время. Для Феликса прошли минуты, а не секунды. –А, да, сейчас, пошли. Над морем разлетелся, совершенно незаметный с берега, прах. Серые крупицы падали в воду, секундно добавляя ей новый оттенок, или улетали чуть дальше, вероятно, в конечном итоге приземлясь на воду. Ëнбок стоял с урной в руках. Он смотрел вперёд, ровно на горизонт и не двигался с места. Остальные стояли за ним. Сказать было нечего, не замолкали только волны, рассказывая о своих впечатлениях от усиления ветра в конкретную минуту. Они даже не заметили нечто инородное. Постепенно все уходили. Самым первым ушёл Сынмин, за ним Чонин и Минхо. Чанбин и Феликс остались последними. –Оставить тебя? –Нормально. Ваша компания уже ощущается как одиночество, в хорошем смысле. –Ты знаешь, Ликс... Он писал про тебя песни, — из груди вырвалось удивленное хмыканье — и стихи. И говорил про тебя много... я к чему говорю то... ты тоже был Ему важнее всего, хоть это и не было так очевидно. Он просил меня передать тебе свой дневник, где были и текста и просто его мысли и я... ну... в общем... это тебе. — он протянул Феликсу чёрный ежедневник, на котором была одна единственная наклейка с каким то белым котиком. Ëнбок взял его в руки. –Я пошел. Не за...сиживайся? В общем, попу не морозь. –Сейчас +23, Чанбин. –Не получай солнечный удар. Всё! Я поскакал. –Давай. И вот Ëнбок один. Один стоит на причале, сверлит взглядом волны и прижимает к себе дневник. Он ощущает себя совершенно обнажённым перед этим миром. Он очень устал, ему пора отдохнуть.