Цветы сакуры, листья клёна

Закат погас, спалив горизонт дотла и оставив лишь тонкую алую черту у кромки неба, налившегося чернотой. Сумерки сгустились и погрузили Киото во тьму; комнату Рёмы освещала лишь одинокая тусклая лампа, но скоро и она потухла, оставленная без внимания хозяина. Сам Рёма сидел у настежь открытого окна. Коротал минуты ожидания, вглядываясь в мелкую россыпь звёзд, которые высвечивались на небосводе. За несколько лет в Эдо он научился многому, в том числе — по этим блестящим крупицам определять стороны света и время, чтобы не сбиться с пути даже ночью. Впрочем, красота звёзд меркла по сравнению с величием королевы ночного неба. Сейчас, через несколько дней после новолуния, она обратилась тонким серпом месяца, острым росчерком изогнутым на чёрном полотне. Этот изящный росчерк был так похож на узкую, чуть обнажающую белоснежные зубы улыбку с приподнятыми в лёгкой насмешке уголками. Услышав звук отодвигаемых сёдзи, Рёма обернулся. И в полумраке комнаты ему показалось, что луна снизошла с небес прямо в его спальню. Она улыбалась губами Окиты, отливала белизной его кожи, сейчас казавшейся почти серебристой, и чуть блестела в одиноком глазу. Луна властвовала над ночным небом, а Окита владел ночными помыслами Рёмы.

***

Утро встретило Окиту отдалённым стрёкотом цикад. Приоткрыв глаз и перевернувшись на бок, он не обнаружил рядом Рёмы. Тот уже успел проснуться и, вот совпадение, прямо как нынешним вечером, Окита застал его у окна. Косые солнечные лучи падали на его лицо. Взгляд Рёмы был рассеян, отросшие густые волосы рассыпаны по плечам, уже облачённым в лёгкую юкату. Он проводил по ним гребнем, и деревянные зубья плавно скользили сквозь пряди; Окита замер, любуясь движениями его рук. Сейчас Рёмой можно было лишь любоваться, потому что тени, которые легли на черты его лица, придавали ему вид почти монументальный. Наверно, будь Окита скульптором, он именно с таким лицом изобразил бы Будду. Заметив движение со стороны футона, Рёма отвлёкся от раздумий и перевёл на него взгляд. И когда восходящее солнце подсветило его сзади, возложив на распущенные волосы Рёмы корону из своих лучей, он стал похож уже даже не на Будду — он был самим солнцем, степенным, возвышенным и между тем глядящим благосклонно и мягко. Оно согревало, озаряло самые тёмные уголки души, пробуждало жизнь. И сейчас светило лишь Оките — что, признаться, так много для одного человека, но вполне достаточно для одного Окиты. Наступит полдень, и солнце Рёмы будет светить уже всем, и все будут тянуться к нему, но в эти мимолётные утренние часы, пока дневные заботы ещё не успели овладеть им, Окита заключал его в единоличные объятия.