Цветы сакуры, листья клёна

— А ты, оказывается, ещё и землевладелец, — Окита присвистнул, оглядывая двор. — Полон сюрпризов, Рёма-чан, — усмехнулся, повернувшись к нему. — Строго говоря, это не мой дом. Я помогаю Харуке с выплатой долга, — ответил Рёма. И не смог сдержать лёгкой улыбки. То, как Окита произнёс это «Рёма-чан»… это ощущалось совсем иначе, чем когда он, панибратски приобнимая Рёму в бараках Синсэнгуми, тянул почти насмешливое «Хаджиме-чан», прекрасно зная, что это имя — всего лишь фикция, как и весь образ капитана третьего отделения. И, даже посвящённый в тайну — раньше других разнюхавший о ней, — Окита был достаточно умён и неожиданно по своим меркам тактичен, чтобы не выдать Рёму, чьё имя сейчас гремело на всю Японию, всплывая то тут, то там в разговорах лоялистов. А сейчас, в тихом поселении вдалеке от политических интриг Кио, Эдо и Тосы, его «Рёма-чан» звучало хоть и с прежней фамильярностью, но куда более тепло и нежно. Навстречу им уже радостно неслись три сиба-ину; одна из них лаяла так громко, что переполошила всех кур в загоне поодаль. — Ох, то есть мне нужно ещё продраться сквозь твою стражу? — со смехом осведомился Окита, пока Рёма, присев на одно колено, приветствовал своих питомцев, которые обступили его, норовя забраться с лапами на плечи и облизать каждый дюйм хозяйского лица. — Ты мой гость, а не вор или грабитель, — поглаживая по голове белого пса, пока рыжий лез ему под руку, ответил Рёма. — Ты им понравишься. Собаки и сами уже обратили внимание на чужака: чёрный сиба-ину — тот самый, что лаял громче всех — уже приблизился к Оките, прикидывая, насколько тому можно доверять. Тщательно обнюхал предложенную ему ладонь и великодушно разрешил потрепать себя между ушей. — Обычно я зверью не нравлюсь, — хмыкнул тот, позволяя обнюхать себя и остальным собакам. — Чувствуют хищника посильнее, — оскалился он Рёме. В ответ тот лишь пожал плечами, наблюдая, как псы, пообвыкшись, принимали от Окиты скупые поглаживания, виляя завёрнутыми в бублик хвостами. Сиба-ину, в общем-то, животные умные. Скорее всего, они понимали, что хозяин не привёл бы в дом кого-нибудь опасного, даже если от этого «кого-то» разило засохшей на давно не стиранном хаори кровью. Он и сам убедился, что Окита, пускай и больно кусается в ответ, сохраняет лояльность не хуже собаки — даром что слава за ним ходит волчья. Пока гость возился с его домашней стаей и осматривал придомовой участок, Рёма зашёл в дом, окликая Харуку, однако ответом ему была лишь тишина. На столе он нашёл короткую записку: «Ушла разносить заказы. Вернусь к ужину». Поглядев на горизонт, Рёма нахмурился: солнце уже заходило. — Так где же хозяйка? — между тем в дом заглянул Окита, и в ответ Рёма лишь снова пожал плечами. Харука была девушкой благоразумной и вряд ли бы стала задерживаться без веской причины. К тому же, в поселении её любили, потому Рёма никогда не беспокоился, отпуская её одну к соседям. Пока он размышлял, Окита успел разуться и оказаться внутри дома. И тут же его внимание привлекла знакомая морда. — Ах, так она теперь тут живёт? — с почти искренним возмущением воскликнул он, тыча пальцем в белую кошку, которая на звук его голоса подняла голову и сощурилась. — Эм-м… да, — Рёма вздохнул, подходя к кошке и беря её на руки — та довольно заурчала. — Я всегда находил её на причале, и страшно стало, что однажды она может… ну знаешь… отделаться не просто грязной шкурой, а утонуть насовсем. Здесь ей это явно не грозит, — он почесал её за ухом, делая вид, что не замечает пристального взгляда Окиты. — Значит, подобрал оборванку, да? — наконец фыркнул тот, садясь на татами рядом с ширмой. — И, дай угадаю, собаки здесь оказались так же? — С чего ты так решил? — Ты из «этих», Рёма-чан, — Окита сделал неопределённый жест руками. — Невыносимо-правильных людей, которые не могут пройти мимо несчастного животного. По тебе сразу видно, что ты с радостью приютишь бродяжку-другую. — Только тебе видно, Окита-сан, — Рёма отвёл от него взгляд. То, как его описывал Окита, вызывало лёгкое, не до конца понятное ему самому смущение. Дать кров бездомным собакам и кошкам, оказывается, гораздо проще, чем потом признавать другим, что он это сделал по доброте душевной — всё же вместе с этим он оставался мечником, что без сомнений скрещивает клинки с врагом, глядя порою в лицо смерти. Чтобы обнаруживать слабости, необходимо порой обладать ещё большей силой. Особенно, когда слабости в нём подмечал кто-то вроде Окиты. — Значит, я глазастый, — снова оскалился он и откинулся назад, широко расставив руки. И тут же едва не подскочил, ругнувшись — вслед за этим на него зашипели откуда-то сзади. — Дьявол, ещё одна! Хрен разглядишь её на таком полу! — из-за его спины выбежала песочного цвета кошка с тёмными подпалинами, и правда расцветкой сливавшаяся с татами. — Сколько у тебя вообще живности, Рёма-чан?! — Три собаки и три кошки, — признался тот, присаживаясь рядом с Окитой и успокаивая потревоженную им кошку. — Ещё одна там, — он кивнул в тёмный угол комнаты, откуда на людей таращились два больших жёлтых глаза. Самого чёрного кота было почти не видно. — Устроил рассадник блох, — проворчал Окита, тем не менее поглядывая на ластящихся к Рёме кошек с интересом. — Вот эту, бьюсь об заклад, зовут Кошмар, потому что кошмарнее твари я в жизни не видел, — вопреки словам, он потянулся к белой кошке довольно доброжелательно, и та, оставаясь на руках у хозяина, позволила себя погладить. — Нет, — Рёма усмехнулся. — Её я назвал Недотёпой. А Кошмар — это чёрный пёс. — Да ну! Был бы он правда кошмаром — отгрыз бы уже мне руку по локоть, — фыркнул Окита. К этому времени чёрный кот, охваченный любопытством, вышел из своего угла и, подойдя к гостю, забрался ему на колени. — А других? — Этого — Тунец, — Рёма кивнул на нового хвостатого приятеля Окиты. — Эту — Моти, — почесал рыжую под подбородком, — а собак — Тофу и… Фасолинка, — последнее он произнёс, не в силах сдержать усмешки. Окита тоже рассмеялся: — Ну и фантазия у тебя! Ты что, был голоден, когда клички придумывал? Хорошо, что у тебя детей нет — назвал бы сына Мисо, а дочь — Онигири! Рёме было на это нечего ответить — только признать, что он и правда был не особо изобретательным. Солнце окончательно зашло, и комната, где они так и не зажгли ни одной лампы, едва освещалась огоньком жаровни. Окита зевнул, потянулся и заметил: — А хозяйка-то не торопится. — Да, — Рёма глянул в окно и вздохнул. — Но нам стоит дождаться её прежде, чем ужинать. — А, да? — Окита, стянув с себя хаори и уложив его в подобие подушки, пристроился прямо на полу подле него, согнав чёрного кота с коленей. Тот, впрочем, не сильно обиделся и тут же свернулся рядом. — Тогда разбудишь, как жрать дадут. Я встал сегодня раньше солнца, — он снял цубу, закрывавшую слепой глаз, и притих. И, глядя на него, такого непривычно расслабленного, такого домашнего, Рёма не смог отказать себе в удовольствии и погладил его по голове, заодно распустив тесёмку, стягивавшую его волосы в пучок. Окита на это что-то неразборчиво пробормотал и прижался к Рёме теснее, свободной рукой ухватив за полу кимоно и потянув вниз. Укладываясь рядом с ним, Рёма с теплотой подумал, что, кажется, он приютил у себя ещё одного «бродяжку» — только не очередную бездомную псинку, а грозного Волка Мибу.

***

Харука вернулась домой поздно с пустой корзиной, разнеся все заказы и не заметив, как пролетело время, когда она заболталась с госпожой Такахаси с соседнего двора. Волнуясь, что Сайто-сан мог наведаться и не застать её, она поспешно отворила двери и уже была готова позвать его, но представшее перед ней зрелище заставило её притихнуть, с облегчением улыбнувшись. Свет уличного фонаря выхватывал фигуры Сайто-сана и другого, незнакомого ей мужчины, прикорнувших прямо на полу гостиной и обложенных, точно грелками, всеми шестью кошками и собаками, которые в отсутствие хозяйки набрались храбрости и зашли со двора в дом. — Не буду мешать вам, — тихо произнесла она, задвигая створки двери. У засонь было ещё минут пятнадцать-двадцать, прежде чем она наберёт воду и всё-таки разбудит их, чтобы поужинать.