Друг человека, или Инспектор, Который выжил

Эпилог № 2 , альтернативный (через семь лет после основной части, между началом и концом главы проходит от нескольких месяцев до года, на читательское усмотрение) - Месье Жавер, позвольте вашу тарелку! Уж как молодой хозяин, Царство ему небесное, любил именно такие блинчики , с клубничным джемом… - Благодарю, Туссен. Не утруждайте себя, я сам положу… …И снова он cидит все за тем же обеденным столом, а на столе – снова, как и восемь лет назад, поминальная трапеза… «Это становится уже недоброй традицией», - горько усмехается инспектор про себя. Сначала Вальжан (с которого все и началось), потом, год назад – старик Жильнорман, а теперь настал (внезапно для всех) и черед внука, «молодого хозяина» Понмерси, с которым, как он теперь признается себе, их отношения с годами стали если не дружескими, то близкими к ним. Тридцать лет – слишком рано для перехода в вечность, тем более от такой нелепой, абсурдной причины, как осложнения после гриппа. Хотя…его мысли вдруг вернулись к приснопамятным «Друзьям азбуки»: Анжольрасу было, кажется, лет двадцать пять, а многим из его соратников–студентов – и того меньше. Но они хотя бы верили, что идут на смерть за правое дело… А ему вот уже стукнуло шестьдесят, и, хотя столько раз бывал на волосок от гибели, однако живет себе и даже в отставку не спешит… «А ведь Вальжан был всего на несколько лет старше меня нынешнего, когда…», - резанула неприятная мысль. Ее тут же оспорила другая, еще более горькая: сложись все иначе, Вальжан дожил бы лет до ста, и кончина его на самом деле наступила отнюдь не от старости…Тут инспектор решительно тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху: нечего рефлексировать, когда тем, кто сидит вокруг тебя за столом, гораздо тяжелее, - ведь они потеряли действительно родного, близкого им человека! … Да, о неизбежной грядущей отставке он старается не думать, хотя, сказать по правде, при его занятости времени для подобных раздумий, как правило, много не бывает. Возрастная планка по его званию уже пройдена, но новый префект, как и его предшественник, закрывает на это глаза, и каждый год настойчиво предлагает должность комиссара, а Жавер все с таким же постоянством год за годом вежливо, но твердо отказывается от повышения. На службе его величают за глаза «вечным инспектором» («да ни одного инспектора вечного не бывает, отшучивается обычно он, все мы умираем когда-нибудь..»), а уже малочисленные теперь злые языки - «Жавером Бессмертным», - почти как того скелетообразного лысого злого чародея из «Сказок народов мира», которые они с крестницей все же осилили, несмотря на сложные отношения Жавера с художественной литературой. Среди сослуживцев, к его искреннему удивлению, недоброжелателей у него теперь раз-два и обчелся, зато желающих навязаться в напарники, а то и «ученики» - хоть отбавляй. (Когда именно его стали больше уважать, нежели бояться, да еще и – неслыханное прежде дело! – ставить в пример новичкам, он в повседневной суете как-то не заметил). Именно среди них, офицеров младшего звена, родилось еще одно его прозвище: после того, как он сменил таки старый редингот на новый черный кожаный плащ, он стал, вдобавок к прочим «говорящим» эпитетам, еще и «Черным Плащом»; причем, как он подозревает, не без участия нахала Гавроша… теперь уже не просто мальчишки - сорванца, а рядового Детруамезона… Гаврош и жандармерия – казалось бы, две вещи несовместные, а вот поди ж ты… тот факт, что парень вздумал взять с него пример в выборе карьеры, было, несомненно, иронией судьбы. Да, как и взрослый теперь уже Кадо, Гаврош так и остался ему верным товарищем, и оба они души не чают в маленькой (хотя , впрочем, не такой уж и маленькой – семь лет минуло!) Жанне-Эмилии Понмерси, которая отвечает им взаимностью. - Крестный, а я теперь сирота? Проницательные карие глаза смотрят на него с обезоруживающим доверием. - Нет, Жаворонок, …слава Богу, не совсем. Наполовину. Но с тобой твоя мама, и Гаврош, и твой младший брат и…. ну и я тоже… «Ты не останешься в одиночестве. Твое детство не будет похоже на детство твоей матери… или на мое собственное. Тебя минует эта чаша.» - А главным в семье у нас теперь кто будет? Наверное, ты? - Я?! - Ну да. Ты ведь самый старший. И живой. А кто же еще будет у нас за главного? Больше-то некому: папа теперь с Богом, прадедушка Люк тоже, а дедушка Жан вообще давным - давно на небо ушел, это еще до меня было… А ты вот остался с нами. - А я остался… - как эхо, повторил ошеломленный Жавер. - Ну вот, я и говорю. Ведь должен же кто-то о маме позаботиться. Ей же тяжело. Я –то уже большая, а Жорж- Люк еще совсем мелкий… - Жаннетт, что это еще за «мелкий»? Не иначе, как ты с дядей Гаврошем слишком много общалась. Я ему еще выскажу…. Ты ведь барышня, будущая баронесса. - Да нет, дядя Эмиль, ты все напутал! Это Жорж – Люк, когда вырастет, будет бароном, а я стану простой странствующей принцессой. - Это как? - Очень просто – буду путешествовать по свету, побеждать драконов и освобождать пленных рыцарей. - Хм… оригинально… мне уже заранее жаль драконов… - А мне – рыцарей. Особенно тех, кого дома никто не ждет. - ??? - Ну, я как-то, когда еще папа с нами был, нашла книгу в библиотеке, а там был стих про бедного рыцаря… - Даже так? - Ага. Так и было написано… «Жил на свете рыцарь бедный, молчаливый и простой; c виду – сумрачный и бледный, духом смелый и прямой…». Кстати, я еще тогда про тебя подумала – ты на этого рыцаря очень похож…. - Никогда бы не подумал… - …. Только ты уже не один, как этот рыцарь. У тебя мы есть. Ну и Кадо, само собой. - Да уж… - Но ты не думай, это я просто за маму и братика волнуюсь, они же беззащитные совсем. А я себя сама могу защитить! Вот если, например, к нам вор влезет, я притаюсь за дверью, он войдет, а я его ножиком – мне дядя Гаврош еще давно свой старый отдал – прямо в сердце – бац!!! - Так, Жаворонок, постой. Забыла, чему я тебя учил? Твой воображаемый злодей – обыкновенный вор, а не убийца. Вот если он тебе или твоим родным будет оружием угрожать, тогда да. А если он просто тайком проник в дом, то твое «бац» - это уже превышение самообороны. Это уже уголовно наказуемо… - Статья пятьдесят шестая, часть четвертая, пункт восьмой? - Память у тебя, Жаннетт, феноменальная… - Знаешь что, крестный? А давай ты к нам жить переедешь? Тогда и эту… самооборону превышать не придется! И Кадо со мной будет веселее, пока ты на службе. Ой, крестный, ты так побледнел, прямо как тот рыцарь из книжки…Я на кухню сбегаю, тебе чего-нибудь принесу… *********************************************************** - Вот уж подложила свинью, святоша, ничего не скажешь, кошелка старая, чтоб ей…! – в его дверь без стука, чуть ли не с ноги, влетел необычайно разъяренный Гаврош. - Так, рядовой Детруамезон, отставить обсценную лексику на моей жилплощади! - Жавер от изумления даже не успел толком рассердиться. – Смирно! Вольно! А теперь рассказывай, что стряслось, только по делу! - Да, это все эта старая дева, мамзель Жильнорман, удружила, называется! – Гаврош с размаху плюхнулся на табурет, который в знак протеста недовольно скрипнул. – Понимаете, инспектор, она тут в монастырь, видите ли, собралась! Говорит, давно мечтала и все такое, а тут сначала старик, отец ее, а теперь и Мариус… в общем типа пора настала удалиться от мира… - И что же в этом особенного? Для незамужней бездетной немолодой женщины не такое уж и странное решение… - Да если б только в этом дело было! - Гаврош в сердцах зашвырнул форменный головной убор в самый дальний угол инспекторской комнаты (которая, кстати, в последние годы не раз видала его в своих стенах в самое разное время суток). – Она нам с Козеттой напоследок решила лекцию о морали толкнуть! Мол, теперь, когда Козетта овдовела, неприлично-де ей в одном доме с холостым молодым человеком (это со мной, значит!) проживать. Который, типа, ей не кровный родственник, а так, не пришей кобыле хвост… - Так, кобыл оставить в покое! - ….вот, значит и заявила мне под конец: либо женись на ней, либо ищи себе другое место жительства, чтобы, дескать, не ском-про-ме-ти-ро-вать, видите ли! А что у меня уже давно есть невеста, и что мы с Николь уже и дату назначили, через полгода, когда у меня совершеннолетие наступит, да и траур закончится, и что мы любим друг друга еще со школы, а Козетта для меня как сестра родная, - все это ее, естественно, не волнует! Она там будет грехи замаливать, а мы тут по ее милости оказались в полной ж… - Отставить!!! - Не , ну я не знаю , как это прилично можно описать. Короче, товарищ инспектор, либо придется мне пока у вас пожить, либо… даже и не знаю что делать…Но Николь я однозначно бросать не собираюсь! Мы столько лет ждали, а тут будут еще всякие старые девы, свихнувшиеся на приличиях, решать, как нам жить!… - Кто о чем, а ты все о своей личной жизни! – вдруг ни с того ни с сего рявкнул Жавер. – Можно подумать, одному тебе тут тяжело, бедному, несчастному….А то, что Эфрази, которой ты, по сути, жизнью обязан, лишилась самого близкого человека, осталась одна с двумя малыми детьми, да еще и безо всякого опыта по распоряжению капиталом, оставленным по завещанию, - это в твою стриженую башку не приходило?! Уж кому и жаловаться на жизнь, то именно ей, а она ничего, молодцом, руки не опускает и в рыданиях сутки напролет не проводит! Ей наша поддержка нужна в трудный момент, а ты тут плачешься… Если уж никак нельзя повлиять на общественное мнение… - А знаете что, товарищ инспектор? - Гаврош даже поднялся с табурета, настолько его поразила внезапно пришедшая безумная идея. – Женитесь-ка вы на Козетте сами! А то для меня это как на родной сестре… неправильно, одним словом, как-то… - Да ты совсем сдурел, щенок! – инспектор чуть не задохнулся от возмущения. – Ты хоть знаешь, сколько мне лет?!!! - Я к вам, товарищ инспектор, в паспорт не заглядывал – мне, как младшему по званию, не положено, - уже спокойным голосом отвечал Гаврош, с непривычно для него серьезным лицом. – А только, скажу я вам честно, как на духу: кому-нибудь постороннему я бы сестрицу Козетту ни за что бы отдать не согласился. А вы – свой человек, надежный. Вам доверять можно, вы не предадите. Да и она вас уважает. Так что подумайте, а я, пожалуй, пойду… от греха подальше… как вы меня сами учили, сапоги надо чистить с вечера, чтобы утром надевать на свежую голову, и все такое…- с этими словами Гаврош, ловким движением подхватив фуражку из угла, куда ее перед этим незаслуженно забросил, тут же исчез в дверном проеме. Дверь захлопнулась прежде, чем в юного жандарма успела попасть пролетевшая через всю комнату дубинка. Жавер в изнеможении опустился на табурет, на котором незадолго до этого сидел его обнаглевший донельзя протеже. Чувствовал он себя на все сто… лет. ********************* …Под сводами средневековой церкви, помнившей крестовые походы, звучал орган. Солнечные лучи пронизывали разноцветные стекла витражей, превращая их в драгоценные камни. Рослый седеющий брюнет с ястребиным носом, сидевший прикрыв глаза, то ли наслаждался музыкой, то ли попросту дремал, как и некоторые другие прихожане. На вид ему можно было дать лет пятьдесят или около того. Худое, резкое лицо с глубокими носогубными складками и вертикальной морщиной на лбу, малопривлекательное с точки зрения канонов красоты, и седые виски свидетельствовали о долгом и тернистом жизненном пути, но, судя по прямой спине и поджарой фигуре, стариком этому человеку предстояло стать лет через двадцать, не раньше. Мужчина размышлял. Теперь, когда Эфрази овдовела, он не мог остаться просто другом дома - это бросило бы тень на её доброе имя. Но и предоставить молодую женщину судьбе он тоже не мог - поскольку обещал это Вальжану, поскольку винил себя в смерти её матери... поскольку привязался к ней самой и её детям, родным и приемным, привык за эти годы считать себя членом семьи. Лишившись её общества, ставших привычными вечеров в её доме, он бы почувствовал себя ужасно одиноким. И это делало его сомнения еще более мучительными: как он мог быть уверен, что действует в интересах Эфрази, если сам этого хотел? Эфрази внушала Жаверу чувство, на которое он ранее считал себя неспособным: он испытывал такую тревогу, даже страх за неё, как будто она была не полной сил молодой женщиной, а чем-то неземным, наподобие тех мелодий, которые она вечерами вызванивала на клавикордах. Слово "любовь" Жавер даже мысленно не произносил, поскольку ассоциировал это понятие с водевилями, канканом и прочими фривольностями, которые ему претили и сами по себе, и особенно в связи с Эфрази, которая вся была аромат духов, тающий в воздухе хрустальный аккорд, легкий перестук каблучков. Он хотел и мог защитить её - особенно теперь, когда возникла угроза, что на немалое состояние баронессы Понмерси слетится рой искателей богатых невест, половина из которых - игроки, а другая половина - завсегдатаи притонов и борделей. Но что он мог дать ей, помимо защиты? Эфрази была замужем за любимым человеком, была счастлива с ним - а разве он, Жавер, знает, что такое счастье? Разве такого, как он, можно любить? Он в который раз вообразил себя - угрюмого старого волкодава с седой мордой - об руку с сияющей молодостью, изящной как статуэтка севрского фарфора красавицей Эфрази - и возмущенно фыркнул. Случись такое, знающие о его цыганской крови решат, что он её приворожил. А главное, какая супружеская жизнь может получиться у возвышенной натуры, знающей наизусть Ронсара и Петрарку, с офицером полиции? - А за что вообще женщины любят мужчин? - произнес рядом знакомый голос. Жавер вздрогнул и обернулся. На скамье возле него сидел Жан Вальжан, вот только выглядел он лет на тридцать - если бы был в эти свои тридцать лет не подрезальщиком деревьев и, уж конечно, не каторжником, а учителем, священником или врачом. Молодое лицо было одухотворенно-прекрасным, яркие голубые глаза изливали свет, волосы - не седые, а просто белокурые - сияли морозным блеском. - Здравствуй, друг, - улыбнулся он, и от его улыбки, лица, вполоборота обращенного к Жаверу, протянутой руки заструился теплый поток расплавленного золота. - Что это? - еле выговорил Жавер. - Слава Господня, - беспечно отозвался Вальжан. - Т-ты... ангел? - Ты сказал, - улыбнулся Вальжан. Его ладонь была вполне осязаемой, твердой, от неё шло живое тепло. - А почему ты?... - Жавер имел в виду "...так помолодел", как будто именно это было сейчас самым важным. - А-а! - еще радостнее заулыбался Вальжан, сияя глазами, ясными и лучистыми, как у ребенка. - Так ТАМ нам всем по тридцать три года - и мне, и Анжольрасу, и Фантине, и монсеньору Мириэлю... - Тридцать три? - Возраст Христа, - пояснил Вальжан, слегка пожав плечами, за которыми тяжело колыхнулось нечто, похожее на шитый золотом плащ. Или на сложенные, испускающие золотое сияние крылья. - Вальжан, что ТАМ? - почему-то шепотом спросил Жавер. - Пойдем, покажу тебе то, что ты сможешь увидеть. Давай руку! - золотое свечение, окружавшее Вальжана, вспыхнуло ярче, и они, держась за руки, шагнули... куда-то. Впоследствии Жавер не мог восстановить в памяти целостной картины - только обрывки, фрагменты какой-то грандиозной мозаики: вот им навстречу с радостным лаем мчится Шу-Шу, которого семейство Понмерси похоронило и оплакало год назад... Вот мимо проезжает группа всадников на дивной красоты конях, на которых нет уздечек и седел... Вот ему радостно машет рукой красавица, лицо которой, имей он привычку так выражаться, Жавер назвал бы лицом самой любви, и он с изумлением узнает в красавице Фантину... Жавер даже в детстве не был веселым и жизнерадостным, но во время этого странного путешествия ему хотелось смеяться от счастья. Он редко задумывался о загробной жизни, райском блаженстве, и уж конечно никогда не представлял себе рай как место, где все смеются и радуются. - Всё совершенно по-другому! Всё не так! - восторженно подтвердил Вальжан, по-видимому, читавший его мысли. Это уже не шокировало, как и то, что за спиной у спутника оказался не плащ, а все-таки крылья. - Мешают, наверно? - брякнул Жавер. Он никогда не чувствовал себя таким свободным, таким беспечным и таким живым. Сболтнул очевидную глупость - и прыснул со смеху вместо того, чтобы устыдиться. - Да нет, не мешают, - тоже смеясь, ответил Вальжан. - Я ведь не сразу стал таким, как сейчас. Здесь нет времени, но новоприбывшим дают возможность оглядеться, освоиться... Жаль, не могу показать тебе дом, в котором я жил, - пора возвращаться. - Как же тебя звать теперь? - спохватился Жавер. - Иоанн, - с легким смущением отозвался Вальжан. - Я теперь в свите святого Иоанна Милостивого, в честь которого меня и крестили. Ну, храни тебя Господь! - Подожди! - Жавер гордился своим умением говорить коротко, емко и по существу, но сейчас эта способность ему отказала, и он смог лишь бессвязно пробормотать: - Козетта... Эфрази... Я её люблю! - выпалил он внезапно и понял, что это истинная правда. - Ну и она тебя любит. Хоть и по-другому, не так, как Мариуса. Словом, благословляю! ...Жавер открыл глаза. Церковный служка, собиравший пожертвования, смотрел на него с благоговейным ужасом. Жавер опустил в его кружку монету, недоумевая, чем он мог так напугать законопослушного человека. Он не видел своего лица, позолоченного отблеском рая. ************************************************************* Уже стемнело, во всех окнах особняка покойного месье Жильнормана погас свет, но малая гостиная на втором этаже все еще была освещена, а на балконе четко виднелись два силуэта, мужской и женский. - Какое сегодня изумительное звездное небо! Жаль, что я в нем почти не ориентируюсь… - Да, помню, кто-то из этих заумных немецких философов сказал что-то вроде: «Две вещи, которые не перестают меня изумлять – это звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас» - кажется, так. - А, Мариус все-таки заставил вас прочесть Канта! - Всего одну книгу, и, боюсь, это единственное, что я оттуда запомнил. Все же философия, увы, не по моей части. - И все-таки, месье Эмиль, вы же пришли сегодня так поздно не для того, чтобы обсудить со мной погоду, расположение звезд или труды Иммануила Канта? - Да. То есть нет. В смысле…да, у меня есть серьезный вопрос к вам, но… - Но вы не уверены, что я смогу на него ответить? - Нет, напротив! Только вы и можете на него ответить. В воздухе повисла тишина. - Я не хочу, чтобы ради меня вы приносили себя в жертву, Эмиль. Ошеломленный Жавер вперил взгляд в серьезное личико молодой хозяйки дома. Впервые за все время их знакомства она назвала его просто по имени, безо всяких «месье». - Эфрази, вы не поняли… - Да нет, я все поняла. Вы пришли, чтобы исполнить обещание, данное отцу, не так ли? - Откуда вам это известно?! Кроме Вальжана и меня никто об этом не знает…не мог узнать! - Можете не верить, но не так давно, уже после…смерти Мариуса, я видела странный сон, про вас и отца, и в нем вы обещали ему позаботиться обо мне, когда его… не станет. Козетта смущенно опустила взгляд. – Я понимаю… вы дали слово и теперь считаете, что должны его сдержать. Но я не стою таких жертв. Подождите, - она остановила инспектора, который хотел было возразить, но не успел. – Выслушайте меня до конца. Почти всю жизнь, по крайней мере, с тех пор, как я рассталась с той ужасной семейкой, меня оберегали, охраняли от бед и напастей, холили и лелеяли, словно фарфоровую куклу. Но мне уже не шестнадцать лет и я давно не кисейная барышня! Нельзя всю жизнь только получать, не отдавая ничего взамен! Поймите, Эмиль, я не хочу больше быть камнем на чужой шее, не хочу быть обузой! Сначала отец, потом Мариус, а теперь вы…. Впрочем, почему «теперь»? Вы уже много лет заботитесь о нас, обо всех нас, но жертвовать своей свободой… - Да что мне эта свобода! – выпалил ни с того ни с сего инспектор. – Я до пятидесяти лет жил один как сыч! Видал я такую свободу в…. а, неважно! На свой счет я не обольщаюсь! Знаю, я вас недостоин… - Кто вам сказал такую глупость? Жавер изумленно уставился на Козетту, будто видел ее впервые. - Если вы про социальный статус, то это абсурд. Кому, как не вам, знать мое настоящее происхождение! Из меня такая же баронесса, как, прошу прощения, из вас – писатель! А что касается… личных качеств (тут она снова отвернулась), это, скорее, я вас недостойна. Вы столько сделали для моей семьи, а я…Я до сих пор ничем не отблагодарила вас. - Как это «не отблагодарили», - от возмущения у Жавера даже прорезался, наконец, дар речи. – Вы есть, вы существуете на этом свете, и для меня этого достаточно. Только здесь, в вашем доме я и понял, что такое – жить по-настоящему. Что значит – быть человеком! А вы говорите… Теперь пришла очередь Козетты изумленно смотреть на собеседника. - Так значит, вы не только из-за обещания… - Не только. Но … - Но вы не уверены в положительном ответе? И очень зря не уверены, должна я вам сказать. Вы что, действительно думали, что безразличны нам… мне…? Жавер окаменел, не веря своим ушам. - Я понимаю, - продолжала Козетта, как ни в чем не бывало, - вы думаете, что любовь - это что-то сентиментально-слащавое, как в дамских романах. Но вы зря так думаете. Любовь бывает очень разной. Так же, как и люди все разные. От этого она не перестает быть настоящей. Я долго размышляла над этим последнее время… Отец был прав. Нехорошо человеку быть одному! Думаю, Кадо со мной полностью согласится, - прибавила она неожиданно задорным тоном. ….Звезды продолжали светить на землю, на которой за последний час стало на двух одиноких людей меньше. Жизнь продолжалась.