Я верю...

Весна всегда была для Уинри одним из самых любимых времен года. Нет, конечно, ей нравилось и лето, когда поля в Ризенбурге были налиты зеленью, а ярко-синий небесный свод опасно близко опускался к земле, словно касаясь тех самых зеленых полей где-то далеко на горизонте. В такие летние дни лучше всего было выходить на крыльцо и засматриваться в застывшую, неизменную даль, чуть щурясь от искристого припекающего солнца, и все высматривать, высматривать на горизонте две фигуры в надежде, что в этот день, именно сегодня, четкость линии нарушится фигурами двух неспешно бредущих путников. Зима тоже нравилась Уинри. Да, она определенно любила зиму, и любила ее именно за ту волшебную и неповторимую насыщенность праздниками, способность которых осчастливить ее уже давно перебралась за грань реальности. Именно зимой, в те редкие и немногие года, когда, наверное, сильнее всего портилась погода, а дороги в Ризенбурге заметало настолько, что машины переставали ездить в дальние части деревни, а жители оставались запертыми в своих домах, Эд решал позволить себе внеплановый длительный отпуск и, взяв Ала, приехать домой, к ним, в Ризенбург. Уинри знала, что добирались они крайне сложно и мучительно; именно в такие немногие зимы они приезжали всегда под вечер, заметали с улицы много снега в дом, много шумели, от них веяло морозной свежестью и еще не выветрившимся запахом города и поездов. После такого Эд почти всегда болел, а Ал много сетовал и отчитывал брата; бабушка тоже много ругалась с Эдом, только не из-за его простуды и безалаберности, а просто - по пустякам, ведь, когда Эдвард болел скверность и вредность его характера разрывала все допустимые и возможные нормы, а бабушка ругалась просто так - просто потому что скучала. Уинри тоже много отчитывала заносчивого коротышку: тогда ему перепадало за все, а все утаенные и забытые грехи вспоминались и проявлялись настолько четко, что оставалось только удивляться и пользоваться неспособностью Эда улизнуть от "серьезного" разговора и гаечного ключа. О, да, сколько нервов тратила Уинри в такие зимы, и сколько раз зло бросала она Эдварду под угрозой гаечного ключа поскорее выздороветь и уехать в Централ. А светлыми зимними звездными ночами молилась, чтобы простуда коротышки длилась как можно дольше, а метель за окном не прекращалась никогда... Осень она любила меньше всего. Осенью братья приезжали реже обычного, и на сердце опускалась молчаливая печаль. Это время года в Ризенбурге было особенно красиво: ранее насыщенные зеленью и свежестью поля начинали отливать богатой палитрой золота и меди, а деревья рябили яркими факелами вдалеке. Но осень не трогала сердце Уинри, лишь порождала в нем непробудную тоску. И золото полей начинало напоминать волосы Эдварда при свете летнего солнца или его глаза, когда он в редкие дни с особенно серьезным и отстраненным видом замирает в их кресле с книгой перед свечей - читает внимательно, задумчиво, смотрит пристально и молчаливо, а в глазах все прыгают золотые мотыльки - отблески живого огня на столе, на свече. А алые кроны деревьев в дали горизонта колют сильнее всего, словно режут по самому сердцу, слабо покачиваясь на ветру, прям как в тот день, когда то самое золото в глазах Эда отливало алыми всполыхами пламени. И огонь был тогда не на фитиле свечи, привязанный подобно ручному зверю, - огнем был объят весь дом Элриков. Да, Уинри определенно не нравилась осень. Ведь именно она когда-то давно лишила ее двух братьев. Осенью она ждала их больше обычного, думала о них больше, чем было положено, и разочаровывалась во вновь пролетевшей без Элриков осени сильнее все с каждым годом. И если Эд с Алом приезжали, то на очень короткий срок и по крайней нужде. Осенью Эд был раздражительней всего - сдержанный и молчаливый, в те дни у него всегда было много работы и много проблем. И с их приездом всегда начинались затяжные проливные дожди. Быть может это Эд приносил их?.. Быть может. *** За стеклом автомобиля мелькал уже приевшийся пейзаж изученной вдоль и поперек дороги, по которой Уинри приходилось ездить или ходить с каждым днем все чаще и чаще. Было только утро, а голову уже сковало какой-то так некстати опустившейся усталостью. Мысли текли медленно, словно по руслу мутной реки, изредка путаясь, цепляясь, но так и не позволяя сконцентрироваться на одной из них. Хотелось прислониться виском к стеклу и опустить веки, может быть немного вздремнуть, но Уинри знала - полковник Мустанг водит неаккуратно, и трясти будет так, словно она едет в застекленной повозке, перевозимой лошадьми через перевал в горах. Оставалось только наблюдать за мелькающими домами, грязными переулками и людьми. Уже наступила весна, и на деревьях начали распускаться первые молодые листья, придавая серому Централу игривой живости; люди стали веселее, выходят из домов налегке, светлеть по утрам стало раньше, и просыпаешься теперь от пения птиц за окном, а нет от навязчивой трели будильника. Эта зима была для Уинри крайне тяжелой. Девушка, привыкшая к пушистому колючему белоснежному снегу, толстым слоем укутывающему Ризенбургкские поля, к холодным метелям и бушующим снегопадам, к звездным волшебным и самым светлым зимним ночам, с трудом переживала скупую на снега и щедрую на обильные слепые дожди и мелкий мокрый снег зиму Централа. Уинри с тоской мучительно ожидала, когда же кончится слякоть, грязь, дожди и сырость, столь сильно напоминающие ей осень Ризенбурга, когда приезжали Элрики. С грустью она понимала, что зацепиться взглядом за багровеющие деревья нельзя, да и золотых полей в Централе нет, да и вообще в Централе - зима! Но время идет, и, наконец, свершилось долгожданное, и хмурая серая мрачность сменилась весной, что так и не принесла желаемой радости и трепета в груди. Рокот мотора автомобиля прекратился, и Уинри перевела взволнованный взгляд на Центральный Штаб. Вот оно, в груди остро кольнуло, а в животе начал тянуть тяжелый, скрученный ком нервов. Уинри звучно сглотнула, и перевела обеспокоенный взгляд на лейтенанта Хоукай, сидящую на переднем пассажирском сидении. Женщина, словно ждала этого, и теперь, поймав взгляд девушки, коротко кивнула. Уинри показалось, что Риза даже сдержанно улыбнулась, и девушка, тяжело вздохнув, успокаиваясь, открыла дверь автомобиля. Полковник Мустанг быстрым шагом двинулся к Штабу, Хоукай же решила остаться с Уинри, и, обогнув машину, остановилась подле девушки, внимательно всматриваясь в ее профиль. - Боже... - так несдержанно слетело с ее губ, и девушка, громко выдохнув, прикрыла глаза, приказывая себе успокоиться, - Не пойму зачем сам Фюрер вызвал Ала к себе. Может быть такое, что Эд... - слова комом застряли в горле, а сознание призывало быть более терпеливой и не питать лишних надежд. Но сердце само невольно сжалось, когда Альфонсу позвонили из Главного Штаба, и попросили прибыть к самому Фюреру. Это определенно связано с Эдвардом. - Быть может Эда нашли, - глухо озвучила Уинри, не поднимая глаз. Хоукай невольно отвернулась, и нервно сжала край военной формы - она не может позволить своим эмоциям выйти из-под контроля. - Все может быть. Надо только подождать, - ровным тоном произнесла Риза, взволнованно сводя брови, и замечая на ступенях Штаба полковника и Альфонса. Уинри, словно сердцем почувствовавшая, что все закончилось, тоже взметнула взволнованный взгляд вверх, и остановила его на фигуре Ала и полковника. От Ризы не мог скрыться этот взгляд - выискивающий, полный наивной надежды и трепетного, мучительного, но бесконечно верного ожидания, не укрылось так же, как и сам всполох, мгновенно погасший его огонек. Словно на свечке потухла слабая искра, осветившая на долю секунды обод голубой радужки изнутри. Она надеялась, что сегодня из этих дверей их выйдет трое... Столько времени прошло с момента пропажи Стального алхимика, в военных кругах его считают уже давно погибшим, поиски прекратились два месяца назад, а она все ждет, когда его фигура мелькнет в дверях. Так наивно, по-детски глупо и смешно казалось бы всё это, если бы все они не жили точно так же - надеясь. Мелькнувшая в голубых глазах кроткая надежда снова утонула на глубине зрачка, и Уинри, словно уже в который раз загоревшись верой, вновь поникла. "Не впервой" - наверное, произносила она себе в голове, убеждая, что все ее надежды, как карточный домик - строит только для самой себя, зная наперед, что он все равно разрушится. Лейтенант стиснула зубы и, не опуская взгляда, молчаливо наблюдала за этой уже взрослой девушкой, которую она встретила давно, еще совсем юной, кроткой, тихой, но безмерно сильной. Она так выросла с того момента, и единственное, чего желала бы Риза сейчас - это, чтобы в этих глазах никогда не тускнела надежда. Альфонс с полковником приблизились, и Уинри с ровной спиной и недрогнувшим лицом двинулась к Алу, лишь слабо улыбнувшись, наверное, даже не уголками губ - глазами. Ал же не ответил ничем. - Альфонс, - слабо уловимый полушепот, и Уинри уже хватает Ала за плечи, пытаясь заглянуть ему в старательно отводимые глаза. Блондин отступил на шаг и осторожно снял руки девушки и, так и не взглянув на нее, отвернулся, зажмурив глаза, будто бы от боли. А Риза тут же настораживается, словно кожей ощущая поток пылкой ярости, исходящей от полковника. Ее взгляд скользит по его ровной металлической вытянувшейся фигуре и вскоре встречается с острыми языками пламени в угольных глазах. Напряжение виснет в воздухе, оплетая всех своими электрическими проводами, и тишину первым нарушает Альфонс: - Извините, - коротко выдавливает он, тут же рвано вздохнув и неловко приподняв уголки непослушных губ, - я пойду, мне надо пройтись... Спасибо, что приехали, полковник, - Ал резко замолкает и замирает в исказившемся лице, - Прости, Уинри, - тихо заканчивает он и, бросив короткий тяжелый взгляд золотых глаз на Ризу, пятится назад, словно уже ничего не замечая вокруг. - Ал, - в глазах Уинри читается ужас и непонимание. Девушка двинулась за блондином, как ее жестко перехватил за локоть полковник Мустанг, отрицательно мотнув головой. Она застыла, смотря на мужчину таким взглядом, от которого в груди Ризы что-то глухо сорвалось вниз. Полковник Мустанг безмолвно отпустил руку девушки и, подойдя к автомобилю, отворил дверь пассажирского сидения, приглашая ее сесть. Уинри подчинилась, следом за ней в автомобиль села и Риза. - Полковник, - коротко произнесла лейтенант и замолчала, остановив на Мустанге внимательный взгляд. В груди мужчины словно полыхало бушующее пламя, а стальные нервы военного сдерживали его металлическими цепями крепких нервов, тренированных годами. Ровные движения, стальная выдержка. Короткий мах руки, и Мустанг заводит автомобиль, устремляя взгляд на дорогу. И только во взгляде читается огонь ярости и безысходности. Пламя вспыхнуло где-то на глубине зрачка и теперь тонет в темноте черных угольных глаз, все ни не как не способных сосредоточится на дороге. Глаза всегда выдают полковника... - Рой Мустанг, - жестче произносит Риза, и ее рука опускается на руль. Полковник прикрывает веки и тут же оседает - сдается. В который уже раз сдается, проигрывает ей - Ризе. Остается побежденным, обезоруженным и абсолютно обнаженным, и никакие маски не смогут спасти его от зоркого глаза лейтенанта - Ризы Хоукай. Мустанг расстегивает верхнюю пуговицу идеально выглаженной рубашки, и зачем-то блокирует двери автомобиля. Глушит мотор. Хоукай настораживается, это чувствует и Уинри, натянувшаяся, как струна, готовая оборваться в любую секунду. - Цельнометаллического алхимика до сего дня считали без вести пропавшим... - До сего дня? - резко перебила Уинри и тут же села чуть вперед, так, чтобы видеть лицо полковника. От этого всем стало не по себе. - Фюрер вызвал Альфонса, чтобы сообщить, что нельзя более тянуть. Эдварда Элрика объявили официально погибшим. Похороны - формальность, дабы почтить память военного и закрыть дело, состоятся через четыре дня... *** Весна всегда была для Уинри самым особенным временем года. Она вносила трепет в ее жизнь с первым же дуновением легкого теплого ветра, приносящего в Ризенбург свежесть и запах цветов. Иногда Уинри замирала среди полей, на широких просторах, омываемых бесконечными потоками лоснящегося ветра, и тогда ей казалось, что она чувствует, как он, помимо трели птиц, шепота травы, колыхающейся волнами, аромата разнотравий и цветов, приносит ей и запах Централа, запах этого далекого города, запах его улиц, домов, дорог, людей, вокзалов... Ей нравилось думать так. Весна всегда вносила в жизнь Уинри какой-то ненавязчивый романтизм вечного ожидания, которым она жила. Она часто застывала на крыльце, словно нежась на мягком солнце. И думала о нем... Такие мысли Уинри могла позволить себе только весной и только наедине с собой. Весна в Ризенбурге всегда была мягкой, ненавязчиво легкой и необыкновенно свежей, она была без проливных дождей, туч и грязи, зато всегда приносила много зелени на деревьях и полях, много цветов и так же - бесконечно много их ароматов. Весной Уинри, незаметно для самой себя, расцветала, словно вместе с природой, скромно, молчаливо, но так нежно и изящно. Бывало, она замирала за работой, устремив взгляд вдаль - в отворенное окно, и терялась в своих мыслях, а через секунду ловила хитрый и безмолвный взгляд бабушки. В такие моменты Уинри ловила себя на том, что краснеет, а щеки и уши, не зависимо от ее воли, пылают огнем смущения. И только позже она понимала, что снова засмотрелась на горизонт... И как бы ни было это странно, весной Элрики приезжали чаще всего. Каким только Эдвард не появлялся на пороге их дома весной - бодрый и с неизменными подарками, дабы загладить свою вину за поломку автоброни прежде, чем ему проломят голову. Бывало, он был хмурый и неразговорчивый, раздражительный и задумчивый, настроенный воинственно или, на удивление, в хорошем расположении духа. Бывало, шутил с порога или сразу ругался и кричал. Бывало, и так, что его заносил на руках Альфонс - ее Эда, изможденного и раненого, упрямо отказывающегося от отдыха и сна и задремавшего в поезде по дороге "домой". Иногда ему приходилось остаться в Ризенбурге дольше, чем он планировал - залечивать раны и оправляться, а иногда они с Алом уезжали уже на следующий день, вновь оставляя Уинри с теплым осадком приятного весеннего ожидания на сердце. Но как бы то ни было, они всегда приезжали снова. Эд приезжал. Возвращался. И Уинри радовалась. И цвела. Эта весна не внесла никаких изменений в ее жизнь после такой же сложной и изнурительной зимы, разве что легла еще одной тяжестью на плечи, не принеся столь ожидаемой легкости. Весна в Централе была уродливой, неказистой, словно незаконченный мазок художника. Она была пасмурна, но не дождлива, необычайно холодна, сыра и безветренна. Тяжелый воздух холодными недвижимыми потоками замирал в пространстве и "кусал" не хуже зимнего, птицы пели, но как-то безжизненно, словно делали это по принуждению. Почки на деревьях распускались медленно и выглядели глупо и карикатурно - слабые, бледно-зеленые на голых посеревших ветках деревьев. Не к такой весне привыкла Уинри. Не к такой. Ведь сейчас Эдвард не приезжал к ней, а приятное ожидание стало томительным и угнетающим. Не было больше сил верить, ждать, молиться, надеяться. Нет больше сил бороться. Нет больше весны. *** "Через четыре дня... Похороны." Последние слова полковника, словно утонули на дне ее вмиг оборвавшегося сознания, как провода телефонной связи во время бури. Мир оборвался. И наступила тишина. Риза бросает взгляд расширившихся глаз на замолчавшего полковника, вытянувшегося, сводящего скулы, немигающим взглядом смотрящего вперед, не на дорогу - в пустоту. А в следующую секунду переводит его на Уинри, тут же вскакивает и рвется из машины. Полковник, не поворачивая головы, ровным движением руки снимает блок с дверей, и Риза вылетает из автомобиля, через секунду оказываясь на заднем пассажирском сидении, подле Уинри. Смотрит на ее четкий профиль, опущенные хрупкие плечи, на вмиг осунувшуюся фигуру, сгорбившуюся, словно под непосильной тяжестью неожиданно прижавшей ее ноши. Рот приоткрыт, а взгляд голубых, расширившихся глаз не выражает ничего, кроме потерянности, какого-то глупого и наивного детского смятения и непонимания, словно маленький ребенок потерял нить разговора, или, словно взрослый человек вмиг потерял смысл жизни. Хоукай неловко дотрагивается до ее ладони, лежащей на колене, и в следующую секунду прижимает Уинри к себе. Девушка вздрагивает всем телом, и ватную тишину в салоне, подобно выстрелу, разрывает судорожный гортанный вздох, сорвавшийся неожиданно с бледных, дрогнувших губ. Холодные неуемные руки прижимаются к груди, рту, а из горла вырывается столь долгое время сдерживаемый плач, громкий, рваный, навзрыд. Плечи сотрясаются в такт сбившемуся дыханию, а из груди вырывается хриплый, протяжный, болезненный плач. Старший лейтенант, столь многое повидавшая на войне, опускает веки, лишь сильнее прижимая Уинри к себе. Не шепчет ей ничего бессмысленного, не успокаивает, не обнадеживает, лишь только сильнее прижимает светлую макушку к груди, баюкает, гладит волосы и замирает, ощущая, как снова ноют старые забытые раны на сердце и расходятся залатанные швы. Пальцы полковника, все еще сжимающие руль, белеют, а зубы, стискиваемые до боли в скулах, скрипят. Ярость бессилия в груди все еще кипит, подпаливаемая злостью на себя и Фюрера. Гнев в груди Мустанга теперь больше напоминает костер посреди пустыни - разожженный и забытый - пламя под проливным дождем, еще борющееся, но уже остывающее; и только выгоревшая дотла трава и потемневшие угли на ноющем сердце будут напоминать об этой бессильной злобе. Глаза полковника закрываются, меж бровей - глубокая складка, а губы - одна сплошная линия. Он, полковник, лишь сильнее сжимает руль и стискивает зубы, хмурится. И опускает веки... И тогда горящее пламя в груди затапливает холодная и могучая волна вязкой, рвущей все на своем пути боли. *** Деревня еще долго будет восстанавливаться после этого нападения. Ранее сбегающие с места битвы жители, привыкшие кочевать и прятаться, все-таки решили обосноваться в этом месте, за скалами у озера, и сейчас всеми силами вновь отстраивали дома, реставрировали хрупкие здания и даже решили расширить границы деревни, захватив рощу и местность у озера. Это событие, как и все ему предшествующие нападения, вновь отложит на людях неизгладимый отпечаток - рубец, шрам. Нападение вновь унесло с собой жизни невинных людей, смело, подобно смерчу. Погибших, восемь человек, похоронили тихо, за озером. Могила, скорее даже памятник, старика был самым крайней из всех, находился у толстого старого ствола плакучей ивы, укрывающей своими прозрачными свисающими ветками большой камень, служивший надгробием. Сегодня погода была солнечной и приятной, однако необычайно ветреной. Эд в который раз откинул за ухо непослушные золотые пряди, развевающиеся на ветру, и вышел из-под тени ивы, раздвигая ее тонкие ветви. Нами уже сидела в небольшой узкой лодке, созданной алхимией Эда специально для жителей деревни. Еще несколько таких же стояли на другом берегу озера. - Братик! - Нами махнула рукой и нетерпеливо ухватилась за весла, стараясь сдвинуть лодку, увязшую в размокшем пологом береге. - Сейчас, - туго ухнул парень, упираясь руками в край лодки, стараясь вытолкнуть ее на воду. - Давай, еще чуть-чуть! - задорней прикрикнула Нами и с трудом приподняла тяжелые весла над гладью мутной из-за ила и грязи у берега воды. Эд уперся плечом в теплое дерево и, сделав последний толчок ногами, вытолкнул лодку на воду и тут же поспешил за оной, утопая в болотистой вязкой жиже. - Фу, Эд! - тут же пискнула Нами, стоило только парню оказаться "на борту". Девчушка тут же поджала под себя ноги, оказавшись полностью на узкой скамье. Эд недовольно сведя брови и чуть сощурив глаза из-за яркого солнца, перевел озадаченный взгляд на свои ноги, тут же натыкаясь на не самую благоприятную картину полностью облепившей кожу коротких ботинок грязи. Эд невесело хмыкнул и в следующую секунду, коварно улыбнувшись, перевесил ноги через деревянный борт. Лодка опасно накренилась, и Нами, пискнув, вцепилась ладошками в тот край, что теперь оказался приподнят над водой. - Нет! Опусти! - тут же заверещала она, цепляясь за дерево еще крепче. - Неа, - хмыкнул Эд и, улыбнувшись во все тридцать два, опустил ноги в воду. Прозрачная гладь тут же начала мутнеть, растворяя в себе грязь прибрежной жижи, а холодная вода неприятно заполнила ботинки. Эд поморщился и, вытащив ноги из воды, начал сливать ее из ботинок, попутно похлопывая ладонью по деревянному протезу - размокать ему было нельзя. - Эд! - сердито воскликнула Нами, сводя брови к переносице. Блондин коротко засмеялся и, опустив руку в воду, зачерпнул ее полную ладонь, обрызгав девочку. - Не сердись - иначе грести будешь! - сквозь смех бросил парень, спасаясь от ответной волны брызгов. Лодка, то прибиваемая к мели, то вновь отталкиваемая от нее слабыми волнами, шатко остановилась у другого берега. Эд, спустившись на воду и вновь зачерпывая ботинками ненавистную грязь и холодную воду, придержал лодку за деревянный борт. Нами, осторожно приподнимаясь и стараясь удержать равновесие, быстро встала в полный рост и тут же обвила руками шею Эда. Парень улыбнулся, перенося малышку на траву берега, где ее уже ждал отец. - Спасибо, братик! - звонко крикнула Нами, обхватывая широкую ладонь отца маленькими ручками. Мужчина лишь коротко кивнул и сдержанно улыбнулся, Эд ответил тем же. Погода в этот день была, действительно, небывало теплой, солнце лоснилось к земле мягкими лучами, а воздух был свеж и легок, разве что ветер поднимался все сильней и сильней. Эд чуть нахмурился и, вновь вернувшись к лодке, с трудом затащил ее на берег через глинистую вязкость, привязывая веревку лодки к одному из колышек, забитых на траве берега. Парень остановился у самой кромки озера, замерев и безмолвно вглядываясь в дребезжащую на ветру неспокойную гладь озера. Раньше, как вспоминал Эд, при взгляде на эту прозрачную чашу, его виски сводило тугой болью, а глаза застилала мутная, плотная пелена с изредка мелькающей картиной, отдаленно напоминающей реку в багровеющих сумерках. Иногда, это бывало крайне редко, Эд успевал повернуть голову в своих видениях вправо, и перед глазами проскальзывал смутно знакомый размытый мальчишеский силуэт, мелькавший своей светлой макушкой. Однако человека на берегу реки из видений Эда сносило так же быстро, как и голову сдавливала невыносимая острая боль, и перед глазами снова проступала молочная темнота, рассеивающаяся плавно и представляющая взору вновь ту самую чашу озера с неспокойной гладью. Эд хмыкнул и, опустив взгляд, с горечью подумал, что сознание никак не позволяло ему уловить тот самый образ у реки, а сердце настойчиво твердило, что это был никто иной, как его брат. "Что с ним сейчас? Где он? Жив ли? Думает ли обо мне?", - навязчивые мысли каждую секунду трепали раскалывающуюся голову, а вскоре на смену им приходил один-единственный неизменно-верный вопрос - "Вспомнит ли он когда-нибудь свое прошлое?..", и в эти секунды рука уже по привычке, на отточенном автомате опускалась в карман штанов, чтобы вновь очертить дрогнувшими пальцами холодный край серебренных часов. Прошлое, подобно этим часам, заведенным, тикающим, работающим, вырывалось и уносилось каждый раз, как только Эд силился ухватиться за нить памяти. - Черт, - тихо бросил блондин в пустоту и негромко выдохнул, опустив веки. Совсем недавно пришло понимание того, что крышка часов была запечатана при помощи алхимии когда-то давно, и сейчас, когда у него есть шанс, возможность, заглянуть под крышку прошлого, он... боится. Боится увидеть там то, что не сможет простить себе никогда. Эд с силой сжал злосчастные часы и пылким движением вытащил их из кармана штанов: - Сейчас или никогда! - твердо бросил парень, опускаясь на колени и складывая ладони в преобразовании с непоколебимым намерением сделать то, на что не решался так долго. - Эд! - раздалось коротко за его спиной, и парень тут же крутанувшись на коленях, обернулся, встречаясь взглядом с подошедшей Джун, - Можно тебя? - деликатно произнесла женщина, замирая у лодки, - Нужно поговорить... *** В доме старика - единственной уцелевшей и не пострадавшей после нападения хижине, как обычно пахнет теплым деревом и смолой. Доски у окон накаляются на мягком весеннем солнце, а уже так хорошо изученные Эдом половицы как всегда скрипят под ногами - одна половица - при входе в спальню, другая - у окна. Эд медленно заходит в комнату и опускается на свою заправленную кровать, Джун заходит следом и, прикрыв дверь, придвигает стул к той самой кровати. - Эд, я не буду тянуть и скажу прямо, - женщина села и, не сводя внимательного взгляда, как-то строго посмотрела в глаза парня. Эд насторожился и терпеливо замер. - Ты очень помог нашей деревне, ты сражался, спас несколько людей, в том числе и меня, - Джун замялась, резко опустив глаза, но ей хватило и секунды, чтобы вновь взять себя в руки, - все время, что ты пробыл здесь, было для тебя не самым легким. Ты отстроил нам почти всю деревню, и мы бы не справились без твоей алхимии и запала. Все жители деревни тебе очень благодарны, и... - женщина свела брови к переносице, и замолчала, словно подбирая правильные слова, - я не знаю, какая жизнь была у тебя раньше, - тут взгляд отвел уже Эд, резко отвернув голову и глупо уставившись в ровную поверхность тумбочки. При упоминании о прошлом резко кольнуло в сердце, и блондин безмолвно сжал край кровати. - Я не знаю, как ты жил раньше, Эд, но я вижу, что твое сердце лежит не здесь. Оно рвется домой, - ровным и поразительно мягким тоном закончила Джун, придвинувшись ближе и заглянув в золотые потемневшие глаза, - Тебе надо уходить. Ты должен найти свое прошлое сейчас, Эд, найти свой настоящий дом. - Я не помню своего дома, - глухо буркнул парень себе под нос, не поворачивая головы, смотря хмуро, неподвижно, в одну точку. - Ты не вспомнишь, пока не начнешь двигаться навстречу прошлому. Что ты сейчас можешь сказать о себе? Что ты уже знаешь? - Джун выпытывающе заглянула в лицо парня и, наткнувшись на молчаливый барьер,нетерпеливо добавила: - Я ни за что не поверю твоим словам, если ты скажешь, что память не приходила к тебе отрывками! Эд мгновенно вскинул удивленный взгляд, натыкаясь на умудренные опытом, лукавые глаза Джун, смотрящие внимательно и со знанием дела. - Рассказывай. Блондин нахмурился, и в голове засели смутные сомнения и невесомое неверие в происходящее, однако рука машинально метнулась в карман, где лежала его единственная крепкая связь с прошлым. - Те видения, которые приходили ко мне, никак не помогут мне в поисках моих близких, - коротко бросил блондин, покрепче сжав часы в кармане. На сердце кололо острое ощущение того, что эта вещь всегда была очень важна для него, и с потерей памяти ее ценность не изменилась, - Но есть кое-что, что осталось у меня после падения, - Эд нехотя вывернул карман, выуживая оттуда сияющее серебро часов, вслед которым потянулась искристая змейка цепочки, - Они были со мной с самого начала, но вряд ли они смогут чем-то помочь... - Часы государственного алхимика, - ошарашенно протянула Джун, не смея дотрагиваться до блестящей стали, но узнав их сразу же, с первого взгляда. Глаза Эда округлились. - Это часы военного, Эд. Часы алхимика, получившего государственный статус, они - своего рода лицензия... открывают много дорог алхимикам, получившим столь высокую честь, - шок женщины успел спасть, и она осторожно коснулась холодного серебра свисающей цепи, - Ты, наверное, спросишь, откуда такой, как я, знать об армии, военных и государстве, но я не всегда жила в этой деревне. Не хочу нагружать тебя своими историями, но я родилась в Нью-Оптейне - городе, что находится в Восточной части Аместриса - очень далеко от самого главного города этой страны - Централа. Именно туда с горящим огнем в глазах так рвался мой жених, что был помешан на алхимии. И скажу тебе, что был он вполне себе ничего таким мастером. Возился все время со своими книжками и склянками, и, наконец, решился отправиться в Централ, чтобы испытать свои силы, и, конечно, получить звание государственного алхимика, - Джун резко оборвала рассказ и презрительно фыркнула: - Конечно, он не получил эту злосчастную лицензию, зато ему посчастливилось отыскать в Централе новую невесту, - женщина возмущенно закатила глаза, и Эд глухо усмехнулся: - Вот уж, действительно, посчастливилось! - прыснул парень, за что тут же был одарен увесистым подзатыльником. Эду даже показалось, что он скучал по этому, не живется же ему спокойно. - Это не я его потеряла, а он меня, - гордо вставила Джун, вскинув подбородок, и тут же добавила, словно невзначай подчеркнув свою независимость, - к тому же это расставание подтолкнуло меня к новым действиям - я начала путешествовать. Именно так я и попала в эту деревню, встретившись в одном из городов со своим ныне покойным мужем, - женщина томно вздохнула и закатила глаза, - Но я говорю все это к тому, что у тебя в руках очень ценная вещь, Эд. Я не знаю, от кого она тебе досталась, но с помощью нее ты легко сможешь найти свои корни. Улыбка мигом стерлась с лица парня, оставив лишь легкий отпечаток задумчивости и новой зарождающейся где-то в глубине уверенности. - То есть я смогу найти своих родных, съездив в Централ. Наведу так справки... Ох, я был умопомрачительным алхимиком... - Вряд ли им был ты, - скептически поморщившись, бросила Джун, - ты слишком юн, чтобы быть мастером такого дела. - Много ты знаешь, старая! - саркастично плюнул Эд, тут же надуваясь от обиды за ущемленную гордость. - Это я старая?! - тут же гаркнула Джун, машинально замахиваясь на юнца, - Посмотрю на тебя через пятьдесят лет, глядишь, ты и к своим шестидесяти не вырастишь, коротконогий! - Чтооо?! - возмущенный вопль взорвал небольшую комнатку маленькой хижины на отшибе. *** - Это правильно, что ты решил выдвигаться сейчас, Эд. Не держись за это место. Ветер, который идет с Севера, еще не скоро оставит эти места в покое, на этой стороне гор это лишь слабый ветерок, зато, когда он перейдет скалы, превратится в смертельный снежный ураган и еще долго не затихнет. Тебе надо поспешить, - чуть тише добавила Джун. В глазах читалась печаль. Эд слабо улыбнулся и двинулся в сторону женщины. - Нет, не подходи, сведи на минимум этот душещипательный момент, - тихо буркнула Джун и отвернулась, шмыгнув носом, - ты все собрал, Эд? Все решилось впопыхах, но тянуть больше, действительно, было нельзя. Не забудь то, что я тебе рисовала: Централ очень далеко от этого места, ты легко можешь запутаться. Садись на прямой поезд сразу же в Северном городе, а если тебе повезет встретить машину до того, как ты дойдешь до него, останавливай ее, не задумываясь. Идти пешком тебе будет очень сложно... - Да понял я, понял, - изнуренно выдохнув, протянул блондин и, неловко поджав губы, замер у дверей. - И, Эд, - чуть тише произнесла Джун, - твои волосы... ты не можешь ехать в Централ так, - женщина нахмурилась, парень же, словно окаченный ледяной водой, провел пальцами по золотым прядям. - Ты был так занят помощью нам в отстройке деревни, что не забывал только поесть, поспать и обработать раны, и то, это только под моим жестким наблюдением, - укоризненно бросила Джун, - совсем забыл про свой вид... Блондин слегка наклонил голову и нахмурился, с горечью вспоминая тот пожар, где чуть не погибла Нами с отцом. Джун неуловимо провела пальцами по локонам, жестким в некоторых местах, топорщащихся в других, и коротко хмыкнув, вынесла вердикт: - Волосы сильно пострадали при пожаре. Самый лучший вариант для тебя, это подстричь их покороче. Блондин лишь послушно кивнул и слабо улыбнулся. И, наверное, слишком много времени прошло с того момента, когда он видел себя последний раз в зеркале, и коротко обрезанные волосы лишь в который раз усилили ощущение, как ему казалось, неправильности лица. Эд никогда не считал свою внешность привлекательной, да и не задумывался об этом раньше - до этого момента. А сейчас лишь с непривычки вновь запустив ладонь в слегка топорщащиеся волосы, уже в который раз взъерошил их, и недовольно выдохнул. Надо признать Джун сделала все не так уж и плохо, и короткая стрижка вполне шла Эду, придавая ему взрослости и толики той мужественной красоты молодого человека, которая обычно так сильно смущает юных девушек. Однако Эд считал абсолютно иначе, отвернувшись от зеркала, где на него смотрело знакомое лицо с распухшей и посиневшей скулой, разбитой в уголке губой и с ровным, еще свежим шрамом на лбу после драки с вражескими алхимиками. - Ты успел так повзрослеть за это время, Эд, - застыв в задумчивости, произнесла Джун, на что блондин ответил лишь коротким фырканьем и неловким запусканием пальцев в золотую короткую шевелюру. - Да отрастут твои волосы! - в который раз раздраженно бросила Джун, которую крайне не удовлетворяло недовольство Эда ее работой, - Волосы - это единственное, в чем я уверенна. Они точно вырастут в отличие от тебя, горошина! Эд вспыхнул алым пламенем. Вместе с яростью Эда, как следствие, в доме вспыхнули еще несколько легковоспламеняющихся предметов. Немудрено. *** - Может, ты останешься, братик? – тонким голосом протянула Нами, несмело приблизившись к Эду и боязливо ухватившись за край его ватника. - Не надо, Нами, не держи его, - коротко произнес ее отец, подходя к блондину, - Спасибо за все, Эд. Если бы не ты... - фраза не нуждалась в окончании, Эд лишь понимающе улыбнулся и вытянул руку в ответ крепкому, полному бесценной благодарности рукопожатию. - И вам всем спасибо, если бы не вы... - Эд также лукаво замолчал, лишь руками показывая на все свое «снаряжение», собранное от каждого жителя деревни: от кого-то ему достался самый теплый ватник для сурового ветра и снега за пределами гор, от кого-то - вместительная походная сумка, теплые, непромокаемые ботинки, подобранные по размеру, или спальное одеяло; женщины старательно готовили ему питательную пищу. - Спасибо, - отдельно коротко произнес Эд, глядя в глаза притихшей Джун, смотрящей на него в ответ с теплым сожалением и легкой грустью, - и Изаму тоже... я не успел сказать, - парень нахмурился, опуская взгляд. - Он знает, - женщина слабо улыбнулась и, приблизившись, порывисто обняла Эда, - ну все, проваливай, коротышка! Пока не стемнело, тебе надо перейти туннели и остановиться в пещерах на ночлег. Поторопись! - Да знаю я! – блондин улыбнулся, - и я не коротышка! – беззлобно ругнулся парень и, перекинув сумку через плечо, неспешно двинулся в сторону гор, готовясь к самому трудному и знаменательному походу, который должен будет принести ему долгожданную встречу с потерянной памятью. Джун не сводила взгляда с удаляющейся фигуры, неспешно растворяющейся в белеющей дали. И с глубокой, спрятанной в тайных закромах души грустью вспоминала своих сыновей, что много лет назад так же уходили из их деревни, чтобы найти свой путь в другой жизни, в других городах... Найди свою семью, Эд. Никогда не сдавайся, борись и верь в себя. Удачи тебе, коротышка.