Смейся, мне больно, или Дневник Падшего Ангела

Мне удалось уснуть только под утро, и то сон был обрывочным и беспокойным. Такое странное чувство: хотелось посильней вжаться в угол кровати, занять как можно меньше места, слиться со стеной. Как жаль, что я не могу подобно хамелеону подстраиваться под ситуацию. Мне приходится выживать сегодня с маской полного пофигизма на лице. Надев майку и шорты и заплетя тугую косу, я вышла из спальни. Я думала, что в квартире одна (Маус уже давно смылся к друзьям в соседний номер, устав слушать наши разборки), но на диване в позе эмбриона спал Мильковский. Я понятия не имею, как этот человек умудрился свернуться в четыре раза и уместиться на крохотном диване. Но он крепко спал, даже не реагируя на мои довольно громкие шаги. Ну, правильно, всю ночь развлекался с какой-нибудь шалавой (или несколькими шалавами), а теперь танком не разбудишь. Как бы я не хотела поверить, что он изменился, Женя все прежний. Эгоист. В комнате совсем не пахло алкоголем, неужели опять амфетамин? А он ведь обещал... хотя, нашла, кому верить. Верить человеку, который с гордостью вчера говорил, что переспал с другой. Какой же ты отвратительный, Мильковский... Умывшись, я прошла на кухню и поставила чайник. Закипал этот доисторический электроприбор не меньше пяти минут, поэтому я достала пачку сигарет и закурила. "Да, на балконе холодно, и вообще, тут не только я такая плохая" - пыталась я себя оправдать, вдыхая тяжелый табачный дым. Я потушила незаконченную сигарету и села на стол, когда из гостиной послышались громкие шаги. Опять играя роль равнодушной стервы, я холодно сказала: -Доброе утро, - Мильковский был во вчерашней мятой одежде, видимо, он даже не раздевался ночью. Женя подошел ко мне и потянулся, чтобы меня обнять, но я увернулась и процедила, - фанаток своих трогать будешь. Мне нужно личное пространство, отойди, - тот закатил глаза и спросил: -Ты все еще злишься, глупая? - я посмотрела ему в глаза. Если он что-то и употреблял, он уже хорошо проветрился, - может, хватит от меня отмахиваться, как от прокаженного? -Я сама решу, что мне хватит, а что нет, - сухо ответила я, слезая со стола. Хотелось сделать ему как можно больней, чтобы он почувствовал хоть на секунду, что чувствую я, - и я не злюсь, мне абсолютно плевать и на тебя, и на твое "хочу", и на твое мнение, - я уже хотела подойти к чайнику, как меня схватили за руку и вернули на место. -Я еще не договорил, - заметил Женя, прижав меня к столу. -Зато я уже все сказала, и слышать больше ничего не хочу, - проговорила я, но, понимая, что мне просто так не выбраться, добавила, - своей мнимой настойчивостью ничего не добьешься. Зря тратишь время, мне все равно, могу так хоть до концерта стоять... - я не успела договорить, как Мильковский с размаху ударил по столу в сантиметре от меня, отчего стол, казалось, чуть не рухнул. -Как же ты меня бесишь своей ложью! Как из тебя уже выбить всю эту надуманную истерическую дурь?! - со злостью воскликнул Женя. В ответ послышался мой истерический смех. -Ха, а ты ударь меня! Что, слабо, не все равно?! Или изнасилуй меня опять, да, мне плевать, ко всему привыкнуть можно! Или лучше убей меня! Да, убей меня, Мильковский, но даже тогда мне будет абсолютно пофиг, что ты думаешь и что ты там хочешь! - похоже, испугавшись моего тона, Женя отшатнулся в сторону, дав мне наконец пройти к чайнику. -Не смеши меня, - вдруг раздался голос над самым моим ухом, - хватит врать, врать мне и себе. Мы оба знаем, что тебе не все равно. Не все равно, что я о тебе думаю, что я делаю или уже делал, например, вчерашней ночью. И я знаю, что все эти понты не стоят и цента, ведь это все миф, твоя иллюзия. Тебе хочется в это верить. Глупая, - я сделала вид, что не услышала последних фраз и стала наливать чай в свою кружку. Тут моя рука неожиданно дрогнула, и я пролила кипяток прямо себе на руку. Правую ладонь обожгло, и я, второй рукой кое-как поставив чайник на стол, взвыла от боли. Тут же подлетел Мильковский: -Деля, блять, как так можно?! Стой, дай я посмотрю, не кричи! - я одернула руку и сквозь слезы, выступившие от несносной физической боли, воскликнула: -Убери от меня свои руки, не смей меня трогать! Ненавижу, это все из-за тебя, придурок, - стиснув зубы, я открыла кран с холодной водой и подставила пострадавшую руку. Боль не утихала, и я тихо пищала от своей беспомощности. -Вот дура, я ведь помочь хочу! - Женя вышел из комнаты, хлопнув дверью. Я едва удержалась, чтобы не зареветь в голос, ужасное чувство. Через пару очень долгих минут он вновь зашел на кухню, - я вызвал скорую, сейчас приедут, вколят тебе, больной, обезболивающее и сделают перевязку. Не за что, - этот нахально-равнодушный тон меня бесит больше, чем он сам со своей помощью. -Я и без твоих услуг справлюсь, уж спасибо! Ты мне очень поможешь, если избавишь меня от своего присутствия! - Мильковский ничего не ответил. Выдохнув, он вышел из комнаты, прикрыв дверь. Сейчас я его настолько ненавидела, что мне даже думать о нем было противно. И даже если он действительно хочет помочь, он должен был учесть, что вчера мне было гораздо больнее от его противных слов, чем сегодня от горячей воды. И что рука моя дрогнула вовсе не от усталости. И что плачу я не от физической боли.