И стал свет

На новом месте Метен уже уверенно, как действенную ложь, представил свое поручение и назначение. Великий бог, сказал юноша начальнику крепости-"Хнуму", направил его сюда из гарнизона близ Мен-Нефер-Ра. Но прежде он, Рахотеп, побывал в небесном царстве; он принес начальнику письмо от его друга, доблестного Мери, что служит сотником в крепости при Вратах и носит обличье Анубиса… Эта ложь была принята без тени сомнения, а мнимый Рахотеп - принят радушно и радостно. "Ты служил десятником?" - спросил его необычайно довольный начальник, с трудом прочитав письмо – он немного владел "божественной речью", но бдительнее или сообразительнее это его не сделало. "Да, господин", - ответил Метен. "Значит, поставлю тебя над десятком и здесь", - сказал "Хнум". Метен поблагодарил его и низко поклонился, почувствовав холодок в животе. Сможет ли он, в самом деле, служить военачальником, пусть даже младшим? Должен смочь! "Войны сейчас нет – не найдется такой большой силы, которая смогла бы выступить против Ра, - думал Метен, когда его отпустили отдохнуть с дороги и освоиться в новом жилище. – Самое страшное, что может случиться – это мятеж, который меня направят подавлять…" Он осознал, как рассуждает, и от души засмеялся. Нет войны! Мятеж, который его направят подавлять!.. Конечно, ему предстоят трудные воинские учения. Он слабее закаленных воинов… но ведь среди них тоже бывают разные, и едва ли многие из них уже испытывали свои силы в настоящем бою. Таких боев под рукой Ра просто не бывало. Но как бы то ни было, Метен должен напрячь все силы, чтобы не выдать своего прежнего рода занятий. Он очень вынослив, благодаря Ра. Он заслужит свой пост десятника и поднимется выше. Получит власть и свободу действий. И тогда… - И тогда я попытаюсь убить моего благодетеля, бога, который даровал мне новую жизнь и всяческие блага, - вслух проговорил Метен, уставившись в глинобитную стену пустой казармы. Конечно, этого нельзя было говорить вслух. Но часть Метена как будто хотела, чтобы кто-нибудь изобличил и остановил его…* Метен прилег на соломенный тюфяк, подложив ладонь под голову. Он вспоминал, как когда-то давно шептался, лежа на такой соломе, со своим ближайшим другом. Тем самым, от которого осталась сейчас лишь оболочка. Две жизни, разломанные надвое… Множество жизней, разломанных надвое… "О, как чисты мы были в своем неведении. Лучше бы я умер тогда… лучше бы я остался мертвым, когда меня убили в деревне". Метен думал о матери, которую согнал с места своим бегством. Наверное, она уже мертва, как и его младшие братья. А отец и мать Хат? Его жена тоже пожертвовала всей своей семьей, чтобы получить возможность уничтожить Ра. А когда такая возможность представилась, не смогла этого сделать... "Можно ли его убить? Уязвима ли его плоть?" Пустые сомнения, понимал Метен. Ему следовало проверить это, выстрелив в своего врага. А он оказался слишком слаб. Или слишком силен, не пожелав платить смертью за подаренную жизнь... Но теперь сознание того, что должно сделать, прояснилось и приобрело твердость камня. Метен должен встретиться с Ра снова – в последний раз. Невзирая на все, чем он сам ему обязан, Метен должен избавить своих братьев от этого существа, слишком сильного и ядовитого для людей. Несколько месяцев пролетели как один день – наполненные однообразными тяжелыми упражнениями. Они были тяжелы даже для старших, не то что для Метена. Первое время он едва мог разогнуться к вечеру, был покрыт кровоподтеками и ссадинами, точно жестоко избитый толпой. "Именно то, чего я заслуживаю…" Но он не позволял себе никакой слабости. Сердце его закалялось в ненависти – к себе прежнему, ко всей этой жизни, которую должно было прекратить, и к тому существу, что было причиной такой жизни. У Метена болело все тело, его лихорадило по ночам, но он не позволял себе даже стона. Он замечал вначале, что товарищи на него косятся и удивляются слабости воинов, состоящих при самом Ра; но Метен был слишком занят, чтобы беспокоиться об этом. А потом и разговоры прекратились. Занятия стали приносить отдачу. Метен заслужил свой мнимый пост десятника… а также то, к чему вожделел с самого начала. Вернее, вожделел с тех самых пор, как, плывя сюда, увидел в небе виманы. В арсенале крепости были две летательные машины, на которые приходилось три пилота. Более, чем достаточно. Но как раз тогда, когда Метен стал с большим успехом выполнять привычные воинские упражнения, один из этих пилотов неудачно приземлился: сломал ногу и повредил свою машину. - Я могу починить ее, - заявил Метен. На самом деле он вовсе не был уверен в своих словах – казалось, вечность прошла с тех пор, как Метен смотрел на чертежи этих устройств и благоговейно наблюдал за их сборкой, только иногда прикладывая к этому руку. Но теперь ему нужно было проявить себя. Именно теперь. Может быть, больше такой возможности не выпадет! К изумлению всех и прежде всего собственному, Метен сумел поставить виману на крыло. Гораздо раньше, чем ее пилот стал на ноги. И механическая птица поступила в его распоряжение: позволить такому мастеру освоить полет на вимане было лучшим и законным вознаграждением… И через четыре месяца после начала воинской службы Метен осуществил мечту, казавшуюся почти недостижимой. Он вылетел из крепости на вимане, с энергетическим копьем в руке, с маской Хора на лице, чувствуя себя юным богом – кипящим от готовности бросить вызов древнему! Но пока отмщение подождет. Метен сделает то, что было до сих пор невозможно: взглянет под этой маской на свою деревню. Метен не сознавал до сих пор, как в действительности невелика Та Кемет. Когда-то его родное селение казалось ему величиной в полмира. Теперь же он скользил над землей, покоренной Ра, и дивился ее малости – и малости и мелочности ее завоевателя. "Великий Ра! Вот он – сияет надо мною, истинный владыка небес. А подо мною только демон, который слабее и уже в плечах меня самого…" Да. Теперь Метен мог бы голыми руками переломать эти легкие кости, ребром ладони перебить эту тонкую шею! Как такое не пришло в голову никому из могучих рабов Ра, безропотно позволяющих себя убивать?.. Метен завидел свою деревню, и все посторонние мысли, даже такие великие и пугающие, покинули его. Молодой воин опустился на окраине селения. Он непроизвольно потянулся к кнопке на маске, желая открыть лицо родному дому; но усилием воли удержался от этого. Он слишком долго был… в безопасности, если не считать за опасность изнурительные упражнения. Но нельзя забывать, что он ступает по краю пропасти, и погибельным может оказаться любой неверный шаг. Метен медленно направился вперед, привычно беря наизготовку копье. Деревня казалась вымершей. "Должно быть, так и есть, - с болью и ужасом подумал Метен. – Должно быть, Ра приказал казнить всех соседей за наш побег!.." Но вот на пороге одной из хижин показался мужчина. Старик. Метен узнал его и чуть не упал перед ним на колени, охваченный глубоким чувством вины; но тут поселянин сам упал перед ним на колени и склонился до земли. - Что тебе угодно, господин? Это был Ха, отец Инени. Седой – и когда-то суровый; а теперь жалкий, как все они, все они. Метен почувствовал, как жалость и сознание вины в его душе начинают уступать место гневу. На эту слабость. На позор, заслуженный его сородичами… - Как вы живете? – спросил Метен, плохо понимая, что эти слова совсем не подобают его облику и положению; он должен был требовать. Взыскивать недоимки! Отчитывать и грозить! А он стоит, точно сам ожидает расправы… Ха поднял голову, моргая от солнечного света – он смотрел на него все еще со страхом, но теперь уже и с каким-то сомнением. "Узнал! Узнал!" - вдруг заколотилось сердце у Метена. Он в замешательстве отступил, точно готовясь обороняться от старика. - Ты спросил, как мы живем, господин? А зачем тебе это знать? – сказал Ха. – Живем, как Ра угодно… За такую дерзость Метен должен был огреть его копьем, но не мог даже шевельнуть рукой. Ха пристально вглядывался в его маску, и Метен чувствовал себя так, точно эта непроницаемая маска вдруг стала прозрачной. - Вон там жила семья, которую твой бог казнил за мятеж, - старик неожиданно резко указал рукой на соседнюю хижину. Хижину Джепет. "Твой бог! Твой!.." - Всех расстреляли, и мать, и старших дочерей. Отца казнили еще прежде их, - сказал Ха, не сводя слезящихся, воспаленных глаз с Метена. Он пригнулся, но, казалось – стал выше своего собеседника при этих словах. - А вон там жили семьи, которые бежали от твоего бога, - Ха взмахнул рукой, точно обводя этим жестом сразу пол-селения. Метен с ужасом увидел, что эти дома и вправду пусты. Не только его собственный дом и дом Хат, а еще и множество соседских. - Ты остался здесь один? – спросил он Ха. Метен вспомнил при этих словах, что он – воин; заставил себя подобраться, как это ни было мучительно и стыдно. Отец Инени, вне всякого сомнения, его узнал. Ха некоторое время смотрел на него. - Нет, господин. Но здесь осталось мало людей. Метен ощутил потребность взглянуть в лицо другим своим односельчанам, тем, кто, как Ха, пережил его преступления; но почувствовал, что еще одной такой встречи не выдержит. Он круто повернулся и, не сказав больше ни слова, направился к своей вимане. Молодой воин сел в нее и резко взмыл в воздух; Метен ничего не видел от боли, заслонившей весь мир. Он мог бы сейчас разбиться; он этого хотел… Но вскоре бьющий в лицо ветер и собственная воля отрезвили его. Метен не мог сейчас убить себя, как бы ни хотел и ни заслуживал смерти; он должен был сделать то, на что его односельчане - его жертвы - оказались неспособны. "Они не заслужили такой участи, - думал Метен, задыхаясь от слез. – Но они оказались неспособны ее отвратить. Я был палачом, но я один могу стать и мстителем…" Метен чуть не покалечился, как его предшественник, сажая виману; но не покалечился. Он не имел на это права. Выскользнув из машины, молодой воин яростно и упруго зашагал в казармы. * Едва ли Эммерих и Дэвлин знакомы с творчеством наших фантастов. Но мне мое произведение все больше и больше напоминает "Попытку к бегству" Стругацких (с провальной попыткой главных героев перескочить через неизбежные этапы исторического развития "человечества" на другой планете и чувством ответственности за это "человечество"). Про "Трудно быть богом" я уже и не говорю. )