Я бессмертен!

Пролог Мрак за окном душен и терпко напоен предвкушением июльской грозы, а внутри каменных стен дома капельмейстера плескается холодная и вязкая мгла. Молодое гибкое тело ныряет в нее, словно в черную болотную воду. Поёживаясь и морщась, юноша старается больше угадать, чем увидеть. Ни мыслей, ни чувств, лишь дрожит-трепещет внутри тонкий осиновый листок надежды. На что?.. Разве так просто взять и забраться среди ночи в дом к своему заклятому… ладно, уже забрался. Каким-то чудом найти его в этих немыслимых анфиладах комнат, когда он уже наверняка спит… ну, конечно, иначе не стоило и дожидаться, когда в окне погаснет тусклый отблеск свечи. Подкрасться к нему, мирно спящему… Юноша останавливается и прикрывает глаза. В рваном лунном свете теперь видны очертания предметов, а ему хочется живо вообразить перед собой спящего Сальери. Какой он, этот язвительно-бесстрастный человек, когда отпускает себя? Сохраняет ли его лицо надменное выражение мраморного Адониса, и каждый ли волосок его безупречных смоляных прядей находится на отведенном ему месте, даже разметавшись по подушке?.. Наклониться и легко-легко коснуться уголка губ… проскользнуть языком глубже, когда сонно распахнутся удивленные глаза. Перехватить взметнувшиеся руки, удержать за запястья, не позволив отстраниться. Поцеловать еще глубже и требовательней, вплести пальцы в шелковистые волосы и прошептать, что завтра не будет никакой дуэли. И что всегда хотелось совсем другого удовлетворения… Тесно прильнуть к желанному телу, заставить плавиться лёд под жаром губ и ладоней… Юноша мечтательно улыбается своим мыслям, не замечая, как по витой колонне промелькивает росчерк чёрной тени. Он едва успевает сделать следующий осторожный шаг и ощущает толчок в спину, который выбивает воздух из груди, впечатывая в стену. — Неудачное время для грабежа, — вкрадчиво шипит знакомый голос, — я ещё здесь. Стремительно прорастают обжигающий ужас и смятение, и незадачливый, непрошеный гость обмирает, не в силах вымолвить ни слова. Жёсткие пальцы стискивают шею, а в кожу подбородка упирается острие. — Ан.. Антонио, — хрипит он из последних сил, и железная хватка ослабевает. Теперь пальцы крепко впиваются в плечи, рывком разворачивая юношу, и он слышит изумлённый, чуть дрогнувший шёпот: — Ты?.. Глава первая Ан-то-нио Саль-ери. Моцарт пробует на вкус звуки сладковато-едкого имени и пытается представить облик его обладателя, знаменитого капельмейстера Его Величества австрийского императора Иосифа II. Когда сумрачная, прямая, как струна, фигура вырастает перед юным композитором, он уже забывает воображаемый образ, и просто разглядывает Сальери с непосредственным, почти детским любопытством: неподвижные черты бледного лица, надменно поджатые тонкие губы и высокий лоб, скрытый под ниспадающими на глаза смоляными прядями. Капельмейстер одет в чёрное, его камзол, несмотря на летнюю духоту, глухо застёгнут на все пуговицы, а в подбородок упирается кипенно-белый и наверняка жёсткий воротник. Ни дать ни взять парковая статуя, если бы итальянцы высекали героев легенд одетыми! Не удержавшись, Моцарт смешливо фыркает в ладонь, но тут же с жаром извиняется, впрочем, совершенно не испытывая чувства вины. Их представляют друг другу. Сальери сдержан в речах, словно каждое его слово стоит лишнего серебряного талера*, и, кажется, абсолютно равнодушен к фейерверку обаяния Моцарта, от которого искрят даже мраморные стены. Когда с любезностями покончено, капельмейстер сухо раскланивается, но Амадей настойчиво увязывается за ним. По пути он щедро раздаривает улыбки и комплименты и, споткнувшись, едва не вписывается в Сальери головой. Тот оборачивается и с некоторым изумлением взирает на раскрасневшегося, но ничуть не смущенного юношу. — Вам правда нравится моя музыка? – с обезоруживающей улыбкой спрашивает Моцарт, простодушно заглядывая в глаза Сальери. Тот слегка прищуривается, меряя его внимательным взглядом. — Полагаю, она нравится любому, кому интересна музыка как таковая. — Мне тоже нравится ваша! — Моцарт оживляется, порывисто подаваясь вперед и тем самым заставляя композитора отступить. — Она глубока и изящна, только какая-то… — он пытается подобрать слово, хаотично жестикулируя и не обращая внимания, как вытягивается лицо Сальери. — Какая? — ровно осведомляется тот. — Может быть, монотонная?.. По-моему, в вашей последней опере не хватает колоратур*, которые могли бы ее украсить. — По-вашему, в музыке главное — навешать побольше затейливых побрякушек? Моцарт разражается смехом, от которого Сальери морщится, как от зубной боли. — Похоже, мы немного расходимся во мнениях о достойной музыке, герр Моцарт. Мое почтение, — капельмейстер учтиво склоняет голову и будто по волшебству исчезает из виду. Встрепенувшись, Моцарт озадаченно ищет взглядом высокую тёмную фигуру, но уже спустя несколько мгновений забывает о ней. *** Сентябрь щедро засыпает город листвяным золотом, и воздух Вены прозрачен и сладок. Он кружит голову, обещая великое будущее, и Моцарт не устает от восторгов своих поклонников. Он пишет, пишет, обласканный всеми, кроме одного человека. Моцарт искренне не понимает, чем заслужил немилость придворного композитора. Хотя, может быть, герру Сальери просто нужно источать на кого-то свой презрительный яд. Молчаливый, безукоризненный, всегда избегающий прикосновений, как будто ему противно даже мимолетное касание чужих пальцев. Моцарту это удивительно: дотронуться или даже обнять для него естественно, словно сделать глоток вина из бокала. — Наверное, он даже к своей жене прикасается в перчатках, — со смехом шепчет он на ушко белокурой красотке — Анне? Лауре?.. Та стыдливо хихикает и старательно пытается покраснеть, стреляя глазками в сторону неподвижного капельмейстера, который невдалеке подпирает собой золочёную стену, скрестив на груди руки. — Тереееза, дражайшая моя супруга, вы не прооотив, если я останусь сегодня в постели в камзоооле, — дурашливо продолжает Моцарт, передразнивая манеру Сальери растягивать гласные. И внезапно осекается, натолкнувшись на сумрачный взгляд капельмейстера. Тот не может его слышать, но Моцарт, как всегда, чувствует себя странно под этим взором гипнотизирующих тёмных глаз. В груди вьётся боязливая струйка холода, но юноша заворожено наблюдает, как композитор покидает своё место, как осторожно и плавно исчезает в толпе, словно скользнувшая в заросли чёрная гадюка. По залам шелестят слухи, что придворному композитору известно обо всём и обо всех, что к нему прислушивается сам император, но сам Антонио Сальери всегда в тени. И не дай Бог неосторожному путнику потревожить его покой и уединение. Но, кажется, именно таким неосторожным путником оказался Моцарт. Но в чём его вина, если публика больше не желает слушать унылых потуг итальянских стариков?.. Тех, кто снисходительно называют Моцарта мальчишкой. Амадей закипает: с тонких губ это срывается настолько высокомерно, словно Сальери именует его ничтожеством. А между прочим, именно его, Моцарта, теперь считают лучшим композитором Вены! — Ты лучший, — воркует Анна или Лаура, томно прижимая веер к его губам. — Констанции так повезло! Ты правда намерен жениться на ней?.. — Да, моя прелесть, — девушка не скрывает разочарованный вздох, но Моцарт тут ж добавляет с озорной улыбкой: — Но только в будущем месяце. А пока я готов дать тебе несколько уроков музыки! — И я тоже готов! — внезапно подскочивший со спутником Карл обнимает девушку за плечи, заставив её взвизгнуть от неожиданности. — Пусть я ничего не понимаю в музыке, но хорошенькие ученицы еще на меня не жаловались, правда, Фридрих?.. Ай! Ну за что же, любезная Хелма?.. Заодно веером от Хелмы получает и Вольфганг, тут же вспомнив, что Анной и даже Лаурой ее никогда не звали. Фридрих же со смехом уворачивается. — А что, герр Сальери придет слушать вашу новую оперу? — пытливо интересуется он, но Моцарт пожимает плечами. — Он её уже слышал. Сказал: «В вашей опере слиишком много нооот, — он умело передразнивает капельмейстера, принимая чопорный вид, — мой разум слишком незатеейлив, чтобы уловить их все!» Вслед за взрывом хохота вдруг наступает растерянное молчание, но Моцарт, увлёкшись, не замечает, что Хелма пребольно щиплет его за ладонь. — «Напишите что-нибудь попрооще, иначе у меня начнется несвареение!» — Я только хотел предостеречь, что публике не понравится излишняя виртуозность вашей оперы. Моцарт вздрагивает от этого спокойного голоса и, обернувшись, почти утыкается носом в чёрный камзол. — В ней действительно слишком много нот — как вы изволили за меня выразиться, герр Моцарт. — У вас отличный слух, герр Сальери, если вы их все посчитали! — язвительно замечает тот, независимо вскинув голову. — И всё же я не вижу смысла писать всегда одни и те же монотонные пассажи, как это делают иные композиторы. За его спиной проносится испуганный шелест вздохов, но лицо Сальери остаётся непроницаемо. — Тем не менее, иным самоуверенным юнцам нелишне иногда обращаться к классике. — Этот юнец, смею заметить, еще десять лет назад писал оперы! — Моцарт чуть не топает в запальчивости ногой, не обращая внимания на любопытные взгляды вокруг. — О, я нисколько не сомневаюсь в вашем таланте, герр Моцарт, — равнодушно парирует Сальери, слегка растягивая гласные, и Амадей ненавидит это. — Я говорю о вашем мальчишеском отношении к жизни и своему таланту. Впрочем, отец наш небесный порой выбирает странное вместилище для гения, — Сальери глядит на него без улыбки, скользя взглядом из-под полуопущенных ресниц. — О, благодарю за столь лестное мнение, герр Сальери, — Амадей почти овладевает собой, отвешивая шутовской поклон. – Право, я польщен, что вы считаете меня гением. — Желаю вам удачи на премьере, — Сальери отвечает коротким поклоном и поворачивается, чтобы уйти. Сколько же яду может уместиться в одном человеке, чтобы не началось самоотравление?.. — Ледышка чёртова, — не дождавшись, пока капельмейстер отойдёт в сторону, бурчит себе под нос Моцарт. И он прав — у Сальери отличный слух. *** Холодный вздох января выстуживает вечернюю Вену, покрывает карнизы и мостовые хрупкой ледяной корочкой. Мороз пощипывает порозовевшие щеки, но куда больнее глаза щиплют злые слёзы. — Они все против меня, Станци, — Моцарт в отчаянии твердит это уже в десятый раз за вечер. — Я не пойду к ним. Зачем ты тащишь меня туда?.. Они ни во что не ставят твоего мужа! — Ну Вольфи, котик, потерпи немного, — Констанция торопливо чмокает его в щёку и тут же по-кошачьи ласкается об неё кончиком носа. — Ты гений, ты ведь это знаешь?.. И публике нравятся твои оперы! И императору. Это гадкие завистники распускают сплетни. — Это всё Сальери! — Моцарт гневно вспыхивает и почти жалобно добавляет: — Он настраивает против меня императора и остальных. Что я ему сделал, Станци?.. — Не знаю, милый. А почему бы тебе не помириться с ним? Попроси у него прощения. Он может сделать так, чтобы император дал тебе место учителя музыки для принцессы. — Я должен просить у Сальери прощения — за что? — Моцарт возмущённо вспыхивает. — Из-за него не ставят мои оперы, а я буду извиняться? — Хорошо-хорошо, — Констанция примирительно обвивает мужа за шею, но тот обиженно отталкивает её руку. — Тогда хотя бы поговори сегодня с баронессой. Она обещала замолвить за тебя словечко. Вольфи, нам нужно это место! Моцарт обречённо шмыгает порозовевшим носом, позволяя почти впихнуть себя в тепло и полумрак роскошного дома, из глубины которого льются приглушённые звуки фортепьяно. В ярко освещённой зале Моцарта оставляют тревоги, и снова кажется, что просто нужно ещё немного потерпеть, и все поймут, оценят — иначе ведь и быть не может! Как и не может быть так, чтобы человек, невозмутимее которого только альпийские ледники, способен настолько сильно ненавидеть его, Вольфганга Амадея Моцарта, чтобы желать уничтожить. Разве кто-либо вообще способен стать причиной для такой ненависти?.. Это всё прискорбное стечение обстоятельств, злой рок — что угодно! Однажды они с Сальери помирятся, ведь Моцарт не сделал ему ничего плохого. Напротив, капельмейстер восхищался его музыкой — нет, не словами, Амадей никогда не слышал от него похвалы. Но однажды поймал его взгляд, исполняя какой-то незатейливый концерт для фортепьяно, — и впервые в жизни на миг забыл собственное сочинение. Никто и никогда не слушал его так. Но больше Сальери никогда не был рядом. Словно избегал. Словно и впрямь ненавидел… Моцарт вздрагивает, заслышав знакомый голос, и, проворно отступив за оконную штору, застывает за ней. Тяжелая ткань скрывает его от Сальери, беседующего с незнакомым молодым человеком. Движимый любопытством, Амадей чуть раздвигает прорезь портьеры и едва не вскрикивает от изумления: рука чопорного итальянца мирно покоится на плече юноши, а пальцы ласково поглаживают его висок. Моцарт на мгновение глохнет — так громко грохочет в ушах собственный пульс, но видит улыбку Сальери. В ней столько любви и тепла… как и в тихих словах: — У меня никого нет, кроме тебя. Они уходят, и, выждав, Моцарт покидает своё тайное убежище вслед за ними. Он покорно позволяет Констанции подхватить себя под руку и рассеянно слушает баронессу Вальдштатен, встрепенувшись лишь тогда, когда слышит знакомое имя. — … Сальери. — Что? Я прошу прощения. — Милый, — с упреком произносит Констанция, заискивающе улыбаясь баронессе. Та, впрочем, ничуть не обижается, с сочувствием глядя на супругов. — Я говорю, что так или иначе всё будет зависеть от слова Антонио Сальери. Только он может рекомендовать вас Его Величеству в качестве учителя для принцессы. Мне, право, жаль. *** Моцарт ничуть не чувствует себя униженно. Да, он обещал жене просить Сальери о милости. Да, он согласен молить о прощении, и отчего-то даже не ощущает себя вынужденным. Здесь и теперь, в богатом доме капельмейстера, оставленный лакеем в полутёмной гостиной, Моцарт вдруг ясно понимает, что его недруг одинок и несчастен. Что он скрывается в этих богатых комнатах, даже в полдень плотно укутанных в бархатные портьеры, равно от людей и от солнца, так же как скрывает свою связь. Что ж, Амадей готов просить прощения — за то, что счастливее придворного композитора, пусть и без славы, денег и титулов. Голос лакея прерывает его размышления: — Господин в купальне. Прошу вас, герр Моцарт. Смысл сказанного доходит до юноши лишь через несколько шагов. «Он ведь не примет меня, принимая…?» — Моцарт не успевает додумать, потому что входит в не слишком просторную, но щедро залитую светом залу. И тут же прирастает подошвами к полу, прикипая взглядом к Сальери, который возлежит в наполненной ванне, расслабленно откинув на край голову и прикрыв глаза. Он выглядит вполне довольным жизнью и даже что-то мурлычет себе под нос. И это настолько дико контрастирует с привычной закрытостью капельмейстера, что у Моцарта перехватывает дыхание, а заготовленная речь словно рассыпается на золотистые пылинки, пляшущие в солнечных лучах. Услышав вошедшего юношу, Сальери поворачивает голову, слегка приподнимаясь, отчего вода в ванне слабо колыхается. Моцарт бездумно отмечает, что кожа композитора гораздо смуглее, чем должна быть у человека, который прячется от солнца. — Доброе утро, герр Моцарт. Вы извините меня, что принимаю вас в неподобающем виде? Дело в том, что через час я должен быть у императора. У вас ко мне какое-то дело? Моцарт открывает рот, но лишь утвердительно машет головой, наполняясь смущением до краёв. — Я вас смущаю? — Нет! – порывисто восклицает Моцарт, начиная отчего-то бурно и бестолково жестикулировать, но вскоре опускает руки. — Немного, — хмуро бурчит он, досадуя, что ведет себя именно так, как именует его Сальери, — мальчишка. Тот легко кивает, выжидательно глядя на него. — Я пришёл просить у вас прощения. Это не потому, что мне нужна должность! — торопливо добавляет Амадей и осекается, краснея ещё мучительнее. — Ну да, мне нужна должность, — обречённо признаётся он. — И я знаю, что принцессе Елизавете нужен учитель музыки. Вы не могли бы… я подумал, вы могли бы порекомендовать меня императору. Мои оперы больше не ставят, и учениц почти нет… Вы ведь говорили, что вам нравится моя музыка! Моцарт умолкает, внезапно понимая со всей отчётливостью, что пришёл зря. Или нет… если согласиться с нелепой мыслью, что он и не надеялся убедить капельмейстера, просто ему хотелось… просто сказать, что не считает его чудовищем. Больше нет. — Я вижу, вам одиноко, несмотря на всех этих людей вокруг вас, — неожиданно для себя выпаливает Амадей. — Поэтому вы пишете такую строгую музыку… — Уж не намерились ли вы меня жалеть? — усмехаясь, перебивает его Сальери. — Нет-нет, просто я знаю, каково это, когда некому рассказать, что у тебя на сердце. Не поймите меня неправильно: не то чтобы я набивался вам в друзья, как это делают все… но я понимаю, правда. — Я тоже не хочу, чтобы вы превратно меня поняли, Вольфганг, — Сальери увлечённо подаётся вперёд, опираясь на край ванны, и Моцарт растерянно распахивает глаза, наблюдая, как капли легко скатываются с шеи на смуглую кожу груди. — Ваша музыка чудесна, удивительно изящна и порой совершенна. Но иногда, чтобы не утомить слушателя, ей стоит быть менее затейливой, более гладкой. Иногда музыка должна быть словно легкий вздох или невесомый поцелуй… Моцарт забывает, как дышать, не в силах отвести взгляда от сияющих глаз Сальери. Но мгновение спустя очарование гаснет. Тон Сальери вновь становится вежливо-холодным, как он говорит со всеми, кто униженно просит его о милости. — Вряд ли я смогу помочь вам, герр Моцарт. Даже если я поговорю с Его Величеством, он не прислушается ко мне. Вы вольнодумны, дерзки и совершенно не следите за тем, что срывается с вашего языка. И кроме того, насколько мне известно, супружеская верность не относится к числу ваших благодетелей. Император не доверит вам обучать музыке свою племянницу. Амадей рассеянно кивает и, тихо попрощавшись, прикрывает за собой дверь купальни. Бездумно следуя за лакеем, у двери он сталкивается с тем самым юношей, которого он видел у баронессы Вальдштатен. Посторонившись, тот внимательно изучает его нечитаемым взглядом, и Моцарт вспыхивает. Боже, каков болван... Так есть ли кто на свете несчастнее тебя, Вольфганг Амадей?.. *талер – австрийская серебряная монета XVI-XIX веков