Я бессмертен!

Воздуха… воздуха!.. Как трудно дышать… Амадей откидывается на подушку, затихая, и ощущает почти невесомый поцелуй. Открыв глаза, он вздрагивает, едва не вскрикнув, но итальянец прижимает палец к его губам. — Сальери?.. — беспомощно шепчет юноша. Он силится приподняться, но вновь падает на постель, удерживаемый ледяными объятиями. Сальери медленно выдыхает холодом в шею, и та тотчас покрывается мурашками. — Не надо… — в сладком ужасе бормочет Амадей и стонет, когда кончик проворного языка прерывисто касается его груди. Сальери поднимает голову, торжествующе усмехаясь, и Амадею чудится, что тёмные глаза вдруг вспыхивают жёлтым, являя вертикальные зрачки. Моцарт смертельно пугается, но крик застывает у него в горле, задушенный холодными змеиными кольцами, которые стискивают его шею. Он бьётся отчаянно — и просыпается, обнаруживая склонившуюся над собой жену. Констанция поправляет одеяло синеватыми пальцами и сама плотнее кутается в шаль. — Опять кошмар? — бесцветно спрашивает она. — Кажется, эта зима никогда не кончится. А ведь почти апрель. Ты должен написать императору, — без перехода вдруг заявляет Констанция. — Что толку молча ненавидеть Сальери? — Я его не ненавижу, — выдавливает Амадей. Он садится, зябко поводя плечами, и задумчиво смотрит в окно. Да, уже почти апрель. — Так ты от страсти выстанываешь его имя каждую ночь? — Констанция хмыкает и решительно встряхивает белокурыми локонами. — Напиши императору, слышишь? Ты больше заслуживаешь этой должности! — Станци, я не могу. — Ты ведь говорил, что Сальери никогда не занимался церковной музыкой. Ты должен стать придворным композитором! — Как, я буду просить императора выгнать Сальери и взять на должность меня? — Будешь. Потому что, во-первых, сегодня я потратила последний талер, и через два дня у нас совсем не будет еды. Во-вторых, именно твой разлюбезный Сальери постарался лишить нас всего: постановки опер, заказов и денег! Я уйду от тебя, Вольфи, клянусь, я тебя брошу! — Констанция всхлипывает и отворачивается. — Бог милосерден, что не дал нам детей, иначе они умерли бы с голоду! — Прости, ну прости меня, — Амадей порывисто вскакивает с постели, с раскаянием обнимая жену. — Я напишу. *** Боже, храни нового императора и Антонио Сальери!.. «Свадьба Фигаро» снова будет поставлена благодаря ходатайству капельмейстера. Значит, он не сердится за то глупое письмо, отправленное Моцартом императору. Или не знает о нём. А может, то письмо вовсе не дошло?.. Оно и к лучшему. — Герр Сальери! – от радостного вопля юного композитора капельмейстер едва не шарахается в сторону, но к нему уже подлетает всклокоченный вихрь с восторженным взором. — Маэстро, позвольте вашу руку! Не представляете, как я вам благодарен. Моцарт придвигается к нему почти вплотную, и Сальери морщится, безуспешно пытаясь отступить. — Я рад, что сумел хоть чем-то поправить ваше положение. Однако теперь прошу меня простить, я должен идти. Взгляд Моцарта вспыхивает разочарованием. — Останьтесь, хотя бы ненадолго, пожалуйста, — он просит, безотчётно придвигаясь ещё ближе. — Я написал новый концерт для фортепьяно. И колоратур в нём гораздо меньше, чем обычно. Я хотел бы услышать ваше мнение. Останьтесь… — Уверен, восторженная публика глубже меня оценит ваш новый труд. Сальери незаметно прячет за спину руку, которой почти коснулись пальцы Моцарта, но тот замечает и закусывает губу. — Какой вы… — произносит он с тихой обидой. — Какой? – напряжённый Сальери хмурится и бледнеет, когда взгляд Амадея задерживается на его губах. Но уже через мгновение капельмейстера нет рядом — он исчезает, привычно растворившись в толпе. *** — Неужели вы и впрямь думаете, что его скандальную оперу вернули просто так? — Моцарт настораживается, услышав своё имя, и, незамеченный, остаётся за колонной. — Герр Сальери постарался, — Хелма понижает голос и добавляет заговорщически: — Но сначала, конечно, постаралась верная Констанция. — Какие вы, право! — доносится сквозь понимающие смешки укоризненный голос Агнет. — Даже если Фридрих видел, как Констанция выходила из дома герра Сальери, это ещё ничего не значит. Она могла приходить просто по делу… ну, например, на уроки музыки. — Конечно, — немедленно подхватывает Хелма, — ведь уроков Моцарта ей уже не хватает. Поэтому в первый день она дала… не смейтесь — я говорю, дала маэстро представление о своих вокальных способностях! И он вошёл… в её положение. Раздаётся взрыв смеха. — А потом герр Сальери попросил её взять… несколько высоких и низких нот!.. — голос Фридриха противно скрипуч, как старое кресло, и Амадей впервые замечает это. Ошеломлённый, он поворачивается, чтобы уйти, и останавливается резко, как от удара. Са-лье-ри. — Надеюсь, я не опоздал? Всё-таки решил вернуться, чтобы послушать ваш новый концерт. Глаза капельмейстера удивлённо расширяются, когда Амадей буквально втискивает его в узкое пространство за колонной и тихо спрашивает, не глядя Сальери в лицо: — Вы спали с моей женой? Удары сердца отсчитывают секунды, и с каждым ударом приливной волной нарастает отчаяние и ярость. — Нет. — Вы лжёте! Сальери спокойно взирает на взбешённого юношу, лишь вскидывает голову и привычным жестом скрещивает на груди руки. — Как вы могли поступить так бесчестно? — И вы говорите мне это после того, как кляузничали, пытаясь получить мою должность? — Я… Моцарт захлёбывается словами и замолкает, мрачно сверля глазами колонну. — Констанция приходила к вам? — Да. Просила похлопотать за вашу оперу, добиться позволения императора вновь ставить её. Я сказал, что смогу это устроить, если… — Если — что? Сальери вздыхает и плотнее сжимает губы. — В тот момент мне стало любопытно, на что готова ваша жена, чтобы помочь вам. Я сказал, что всё устрою в обмен на её ласку. — Так это правда!.. Герр Сальери, вы… вы… — Вы дадите мне договорить? Я и так не обязан вам ничего объяснять. В тот день она ушла, но вернулась на другое утро, сообщив, что согласна. Разумеется, я не воспользовался её самоотверженностью. — О, неужели?.. — Не пытайтесь источать сарказм, вам это не идёт. Я мог бы вас порадовать известием об измене вашей жены, но привык не лгать. Я обещал ей, что постараюсь убедить императора вновь ставить вашу оперу. И, как видите, сдержал своё слово. Кроме того, я ссудил Констанции некоторую сумму. — И она взяла?! — Она отважная женщина и верная жена, и не должна голодать. Согласен, я виноват, и готов ещё раз извиниться перед Констанцией за своё непристойное предложение — перед ней, не перед вами — но не вижу её здесь сегодня. — Только посмейте к ней подойти! Из-за вас её имя теперь треплют эти мерзкие… — Вы имеете в виду своих приятелей? – невозмутимо перебивает его Сальери. — Мне помнится, вы с ними потрепали немало имен, и в том числе моё. Отчего же сейчас это вызывает у вас раздражение? Дайте мне, наконец, пройти. Он пытается обойти Моцарта, но тот лишь крепче вцепляется в мрамор. — И почему же, позвольте узнать, вы проявили подобное благородство? — Боюсь, если вам самому его не привили, то объяснить будет весьма затруднительно. К тому же вы вроде как не считаете верность одной из своих добродетелей. Пустите. Сальери аккуратно, но твёрдо берёт юношу за предплечье и убирает его руку, выходя из-за колонны. — А может быть, — с вызовом выкрикивает тот ему вслед, — дело в том, что вы просто боялись опозориться в постели? Не зря ваша жена не торопится возвращаться из путешествия! В резко наступившей тишине хлёстко раздается звук звонкой пощёчины. Кто-то поражённо ахает, все глаза устремляются на юного композитора, щека которого всё ярче расцветает алым. Амадей тяжело дышит, и взгляд его полон яростной ненависти. Наконец, он овладевает собой и, подступив на полшага ближе к спокойному Сальери, который выжидательно глядит на него, независимо бросает: — Надеюсь, вы не откажете мне в сатисфакции. — Разумеется, откажу, — ответ поступает незамедлительно, Сальери говорит нарочито громко. — Если вас не беспокоит участь бесславно расстаться со своей головой за участие в дуэли, то я, пожалуй, воздержусь. К тому же меня не прельщает участь погубить столь юный талант. Однако Амадей не желает отступать. — А может, вы просто трус, герр Сальери? — он старается, чтобы его голос звучал презрительно, но получается просто нервно, и Сальери снисходительно улыбается, качая головой. Он отходит на пару шагов, и зала вновь оживает гомоном голосов, раздаются женские вздохи облегчения. Чьи-то ласковые руки обвивают шею Моцарта, он оказывается окутанным душистым облаком кружев и атласа, но внутри всё кипит, и Амадей оглядывается, мучительно желая поквитаться с врагом. Неожиданно тот оказывается прямо у него за спиной и, крепко ухватив юношу за плечи, склоняется к самому уху. Сальери негромко роняет: «У меня в саду завтра в семь», — и отстраняется, одарив на прощание холодной улыбкой.