Я бессмертен!

Утро начинается с безумия. Моцарт удивлённо смаргивает, словно стараясь стряхнуть наваждение, — прежний, высокомерный и холодный Сальери, глухо застёгнутый на все пуговицы, стоит перед ним. — Невежливо опаздывать на собственную дуэль. — Но… — голос хрипнет, и вместе со звуками исчезают мысли. — Что? – Антонио усмехается — снова холодно, по-чужому, и у Амадея мелькает нелепая мысль, что ему лишь почудился другой Сальери. — Всегда следует доводить дело до конца, Моцарт. Тёмная тень исчезает в проеме двери, и Амадей подхватывает сложенную на углу постели одежду, путаясь в рукавах рубашки. Торопливо одевшись, он сбегает вниз по пустынной лестнице, поскользнувшись, проезжает по широкому крыльцу и мчится по траве мимо душистых розовых кустов. Ему в лицо бросается свежесть утреннего сада, туфли мгновенно промокают от обильной росы, но Моцарт не замечает. Догнать, объяснить!.. И, повернув за угол, внезапно налетает на неподвижную фигуру в плаще. — Спешишь застрелить моего брата? — раздается над ухом мрачный голос, и, подняв глаза, Амадей признаёт Франческо. — Всё не так! — Амадей пытается его обойти, замечая через плечо, как в отдалении Сальери неторопливо заряжает пистолеты, и сердце срывается вниз тяжёлым комком. — Да пустите же, я хотел отказаться от дуэли! Он захлёбывается воздухом и замолкает, когда его несильно встряхивают, схватив за треснувшие лацканы сюртука. — Так откажись! — Франческо склоняется над ним и шипит, сверкая глазами. — Если ты этого не сделаешь, клянусь, я сотру тебя в порошок и вручу аптекарю! Пусть раздаёт вместо рвотного, сгодишься. Амадей, наконец, вырывается из цепких рук и, спотыкаясь, бежит к Антонио. Он тянется к его руке с пистолетом, но тот спокойно отводит оружие в сторону. — Не торопись. — Анто… герр Сальери, прошу вас: простите меня! Хотите, я на коленях принесу вам извинения перед всеми? — Ваши извинения не принимаются, герр Моцарт. Не унижайтесь, будьте мужчиной. Тем более, я отдаю вам первый выстрел. Безумие, это всё не может происходить… Амадей тяжело дышит, в отчаянии глядя на невозмутимого Сальери. — Я не стану стрелять в тебя, Антонио. Ты хочешь, чтобы дуэль состоялась — пусть так, — он решительно хватает пистолет. — Но я выстрелю в воздух. — Воля ваша, герр Моцарт. Однако имейте в виду, что я не промахнусь. Амадей видит, как бледнеет приблизившийся Франческо, переводя взгляд с него на брата. — Антонио, я не знаю, что тебе сделал этот мальчишка, но он извинился, — мягко произносит тот. — Ты знаешь, что дуэли запрещены императором. Неужели ты хочешь разрушить всё, что создавал так долго? Сальери коротко смеётся, и Амадей холодеет от этого смеха. Он не понимает, не верит… — Уже разрушил, — безразлично заявляет Сальери. — Ты можешь уйти, Франческо. А дуэль состоится, откажется он или нет, — бросает он, отходя. И Амадей поднимает пистолет. Франческо вздрагивает, когда рядом грохочет выстрел. И принимает оружие, которое молча протягивает ему Моцарт. — Антонио, твой противник выстрелил в воздух, — сообщает он вслед Сальери, который останавливается лишь дойдя до своей черты и вскидывает руку, тщательно целясь. Моцарт всё еще не верит, что Сальери в него выстрелит. Не верит и тогда, когда в тихом воздухе гулко бахает выстрел. Амадей видит облако пороха и не может понять, почему в боку разливается жгучая боль. А когда понимает, и зажимает пальцами влажное, стремительно наливающееся алым пятно на рубашке, из его глаз брызжут слёзы обиды. Он падает на одно колено, поднимая голову, и видит медленно идущего к нему Сальери. — Ты подумал, я тебя люблю? — остановившись почти вплотную, Антонио с трудом двигает бледными губами, словно это его кровь покидает раненое тело. — Я всегда хотел уничтожить тебя. И сегодня я это сделаю. Он поднимает пистолет, направляя его в грудь Моцарта. — Неправда… я видел… — упрямо шепчет Амадей, и слёзы текут по его щекам. — Остановись, умоляю… — Прекратите! Антонио! Но Сальери поворачивает руку с пистолетом в сторону бегущего к ним Франческо. Глаза Сальери безумны, и его брат останавливается, вытянув перед собой руки. — Ты не в себе, Антонио, — негромко, но твердо говорит Франческо, приближаясь. — То, что ты делаешь сейчас, не дуэль, а убийство. Опусти пистолет, брат. Опусти, прошу. — Убийство, — кивая, словно в забытьи произносит Сальери. Он взмахивает пистолетом, все ещё направленным на Франческо, и тот замирает, не двигаясь. — Я завершаю, что начал. — Ты не в себе, брат, — настойчиво повторяет Франческо, делая еще пару осторожных шагов. Антонио вновь поворачивается к Моцарту, рассеянно глядя перед собой. — Я предал тебя, Амадей, — мёртво произносит Сальери. — Сказал императору, что ты участвуешь в заговоре против него. Никто больше не станет слушать твою музыку, Моцарт. И это сделал я. Они все равно тебя казнят. Наверное, уже идут за тобой. Лучше умри сейчас, от моей руки. — Не делай этого, Антонио, — пистолет почти касается его лица, но Амадей не глядит на жуткое черное дуло. Он смотрит в затуманенные глаза Сальери. — Если ты убьёшь меня, я не смогу встретиться с тобой Там. Мне всё равно, что ты сделал. Я хочу быть с тобой. Просто рядом, помнишь?.. Он помнит. Потому что Сальери вдруг опускает руку. Он улыбается и отрицательно качает головой, но его взор снова светел. — Тебе не следует быть со мной. Увези его отсюда, Франческо. Бумаги и деньги у меня в столе. Возьми их. Он легко проводит кончиками пальцев по щеке Моцарта. — Я всегда любил тебя, мой мальчик, — тихо говорит он. — Мой гений… Антонио быстро приставляет пистолет к виску, и выстрел почти заглушает отчаянный вскрик. Оглушённый Амадей видит, как стелется пороховой дым, и алое струится по ладони. А потом в боку под невольно сжавшимися пальцами разливается боль, и дневной свет становится ослепительно белым, сияющим, лишая сил, утягивая куда-то ниже, ниже — кажется, даже ниже твёрдой земли. Она мягкая, как пух… или воздух… чьи-то руки касаются, переворачивают – больно!.. Пронзительный женский вопль, отдалённые рыдания, мягкое пламя свечей… Антонио, где Антонио, что же ты… *** — Что же ты делаешь… о… Боже… Движения слишком резкие, слишком напористые, но именно так хорошо, как же хорошо... Амадей насаживается глубоко, жёстко, оседлав бедра Антонио, крепко сжимает его коленями, и тот жарко дышит, стонет так сладко, что хочется двигаться еще быстрее, еще жёстче. Но наслаждение уже выплёскивается тягуче и горячо, и Амадей жадно приникает к распалённым губам любовника. Он запрещает Антонио стонать, впиваясь в его рот поцелуем, и тому остается только хрипло выдыхать ему в губы. Моцарт, наконец, отстраняется, довольно улыбаясь, но руки Сальери обвивают и притягивают его к себе. Амадей зарывается носом в смоль волос и блаженно шепчет в шею: — Я хочу ещё… — Ещё?! – с притворным ужасом восклицает Сальери, крепче сжимая юношу в объятиях. – Герр Моцарт, откуда в вас столько прыти? Не забывайте, вы умерли и похоронены! — О, я не против такой бурной загробной жизни, — незамедлительно отзывается Амадей, встряхивая отросшими кудрявыми локонами. — И вообще — ты мне должен! Ты повредил сразу два вместилища гения. Причём из своего едва не вышиб дух, если бы твой брат не оказался проворнее. Так что я требую удовлетворения! Улыбнувшись, Антонио бережно приподнимает юношу и нежно целует косой шрам у него на боку. Тот млеет от удовольствия, прикрыв глаза, но тут же спохватывается: — Этим ты от меня не отделаешься. Он легко опрокидывает Антонио, прижимая его запястья к постели, заставляет запрокинуть голову и впивается губами в беззащитное горло. — Ос… торожно, — придушенно выдавливает Сальери, и глаза его искрятся смехом. — Моя горькая змеиная кровь может оказаться опасной. Пойдут разговоры, что я отравил Моцарта. — Всё правильно… — бормочет Амадей, увлечённо выцеловывая шею композитора и прикусывая мочку изуродованного шрамом уха. — Я отравлен. Ты мой яд... — А ты мой пленник, — грустно произносит Сальери, и взгляд его тускнеет. — Но ты вернёшься, обещаю. Тебе не придётся прятаться вечно. Однажды великий Моцарт воскреснет. — Нет, — Амадей качает головой. — Мне это не нужно. Он гордо вскидывает голову и кладёт палец на губы готовому возражать Антонио. — Я бессмертен! Сальери кивает, улыбаясь, и лицо Моцарта озаряется ответной улыбкой. Но добавляет серьёзно: — И ты тоже. Мы никогда не умрём.