Я бессмертен!

Стыдно. Боже, как стыдно, как глупо!.. Когда пёстрая суета бала остается за порогом и Амадей, наконец, приходит в себя, он тотчас осмысливает произошедшее, и оно кажется ему чудовищной нелепостью. Нет, Сальери не лгал. Это он сам лжёт, сам запутался — в своей жизни, в желаниях… Он должен пойти к Сальери прямо сейчас, он объяснится, попросит прощения, и не будет никакой глупой дуэли!.. *** И сейчас Амадей притиснут к холодной стене, а цепкий взгляд капельмейстера впивается в его лицо. — Что вы здесь делаете? И Амадей честно признаётся: — Не знаю. Я, наверное… пришел попросить прощения, — хриплым шёпотом объявляет он. — Наверное? – отчего-то тоже шёпотом переспрашивает Сальери, и в его тоне нет ни обиды, ни злости. — Я думал, вы хотели меня унизить, а ведь вы помогли, а я не понял, я наговорил столько ужасных глупостей, о боже, как стыдно, прошу вас, простите меня, я так виноват, — Амадей раскаянно частит, словно боясь, что его перебьют, жмурится от стыда, облизывает пересохшие губы и не замечает, как пристально следит Сальери за торопливым движением его языка. – Констанция вам не нужна, вы бы никогда не воспользовались… — он умолкает и жалобно заглядывает в глаза Сальери. — Она мне не нужна, — тихо подтверждает тот. Пальцы Сальери всё ещё слабо касаются его горла, и Амадей вдруг осознаёт, какие они горячие… такие горячие, что его обдаёт жаром. Они стоят так близко друг к другу, что Моцарт чувствует прерывистое дыхание на своей щеке. И вдруг пропадает испуг и смятение. Амадей бездумно наклоняется и, едва касаясь, приникает губами к изгибу между плечом и шеей, сдержанно пробуя солоноватую кожу на вкус и наслаждаясь чуть слышным беспомощным вздохом. А в следующий миг Сальери отталкивает его, гневно сверкая глазами. — Вы… вам… — он задыхается. — Вам не терпится окончательно меня унизить? — Унизить? Чем? — у Моцарта срывается голос, он сбит с толку. Пальцы Сальери больно сдавливают его плечи, и он шипит, встряхивая юношу, словно тряпичного паяца: — Сколько грязных сплетен вы распустили обо мне со своими приятелями… что я бездарен, что бессилен в постели, и потому от меня сбежала жена… Новый слух о том, что я мужеложец, кажется вам более пикантным? У Амадея искажается лицо, он с ужасом понимает, что Сальери снова прав. И не простит… — Убирайтесь. Сальери отпускает его плечи и разворачивается, уходя. — Я люблю вас! – в голосе Амадея звенит такое отчаяние, что Сальери едва заметно вздрагивает и останавливается вполоборота. — Вы правы… во всём, — Моцарт закрывает лицо руками и вдруг бессильно опускается на пол. — Я клеветал и смеялся над вами. Не знаю… может быть, потому, что мне не хотелось признавать… — он отнимает от лица ладони, обреченно глядя перед собой. — Потому что я влюбился в вас, как мальчишка. Я так жаждал вашего внимания и одобрения, а вы были снисходительны, равнодушны... Все вокруг восторгались… но не вы. Я так злился — боже, это сводило меня с ума! Все, чем я пытался вам досадить, было глупо, жестоко и мелочно. Я не стану просить у вас прощения. Просто завтра цельтесь точнее. Каменное лицо Сальери не выражает ничего, когда он вновь отступает в темноту комнаты. И Моцарт роняет ему вслед, медленно поднимаясь с колен: — Позвольте мне вас поцеловать. Он понимает, что это несусветная дерзость, и что Сальери влепит ему сейчас очередную пощечину, или, хуже того, просто уйдёт. Но внезапно его бледное лицо появляется совсем рядом. Сальери ждёт, пристально глядя в растерянные глаза, и Амадей несмело придвигается ближе… совсем близко. И торопливо накрывает приоткрытые губы своими. Осознание слабого ответа ударяет в мозг яростно, остро, и юноша порывисто вжимается в желанное горячее тело, с наслаждением целуя и бессвязно шепча мольбы о прощении. — Идём. Амадей не слышит, он оглушён собственным грохочущим в висках пульсом, и просто подчиняется уверенным объятиям, увлекающим его куда-то в темноту. Захлёбываясь, он тонет в вязком мраке, и лишь властные руки на плечах не позволяют раствориться в нём без остатка. Но всё же одежда растворяется в этой тьме, и Амадей всхлипывает от неожиданности, когда прохладные простыни оказываются под распалённой кожей. И снова тонет — теперь уже в поцелуях и тягучих прикосновениях горячих ладоней. Прижимается теснее и отрывисто шепчет, зажмурившись, не думая: — Хочу… давно хотел… Антонио. Он видит сквозь опущенные ресницы, как Сальери отстраняется, чтобы снять с себя рубашку, и Амадей распахивает глаза, бесстыдно окидывая взглядом обнажённое сильное тело. И восхищённо выдыхает: — Красивый… какой же ты красивый… Сальери склоняется над ним со змеиной скоростью, целует протяжно, втягивая язык себе в рот, и Амадей тихонько стонет, нетерпеливо подаваясь вперёд бедрами. Губы итальянца ведут по шее, плечам, спускаются на грудь, кружа над затвердевшими сосками, прихватывают волоски на животе. Амадей запускает пальцы в густые пряди своего любовника и охает, когда на члене смыкаются мягкие, настойчивые губы. Кончик языка извивается, дразня головку, влажно проходится по стволу, губы плотно скользят вверх и вниз, ещё и ещё, восхитительно сладкой пыткой, и вот их вновь сменяет тесно обхватывающая ладонь. Сальери жадно впивается в податливые губы, ловит ртом стоны, не прекращая своей уверенной ласки, и Амадей чувствует, что близок. Он вздрагивает, когда Антонио аккуратно подтягивает к себе его бедра, покрывая грудь неторопливыми поцелуями. Возбуждённая плоть упирается в сжавшееся колечко мышц, и неожиданно Амадея пробивает ужас. Тело деревенеет, и возбуждение торопится схлынуть, мгновенно растворяясь в цепенящем страхе. Но почему… он ведь так желал этой близости!.. Антонио слегка разжимает объятия и что-то ласково шепчет ему на ухо, нежно водя кончиками пальцев по спине и ложбинке между ягодиц, но Амадея захлестывает паника. Он мысленно уговаривает себя успокоиться, но ничего не выходит, и, кажется, он почти готов разрыдаться. Антонио мягко отстраняется, и юноша в страхе заглядывает ему в глаза: вот сейчас он поднимется и… Боже, расслабься же, ну!.. — Шшш… — Антонио обнимает его за плечи, успокаивающе целуя во влажный висок. — Ты когда-нибудь был с мужчиной? Амадей отрицательно мотает головой, зажмурив глаза и едва сдерживая слезы бессильной злости. Он снова замирает, когда чувствует ласковое прикосновение к своей щеке. — Ну же, посмотри на меня. Страх медленно уплывает в глубину тёплых карих глаз напротив, и Амадей позволяет себе дышать. — Всё так же, только нужно немного масла. Сальери протягивает руку к столику у постели, и дрожащий Амадей словно сквозь вязкую дремоту слышит, как тихо звякает колпачок флакона. Антонио медленно разворачивается и встает на четвереньки, потягиваясь на постели. Под гладкой кожей перекатываются упругие мышцы, и у юноши перехватывает дыхание. Твёрдая ладонь ложится поверх его руки, Антонио укладывает её себе на бедро, и Амадей несмело оглаживает бледную, высвеченную слабым лунным светом кожу. Сальери слегка выгибается, опираясь на одну руку, а второй проводит себе между ягодиц, и юноша видит, как пальцы блестят от масла. — Вот так… — наклонив голову, Антонио наблюдает за ним из-под полуопущенных ресниц, и медленно вставляет в себя два пальца. Он неторопливо раскрывает себя, напряжённо дыша, и Амадей заворожённо смотрит, выдыхая сквозь стиснутые зубы. Он снова возбуждён и не улавливает момент, когда ладонь в прохладном масле прикасается к его члену. Амадей шипит от неожиданности, но тут же подается навстречу гибким пальцам, плотно обхватывающим, ласкающим и таким горячим, что под веками вспыхивают яркие змейки. — Амадей… Сделай это. Низкий голос Сальери заставляет очнуться, и Амадей открывает глаза. Его ладони по-прежнему на упругих бедрах, и он прижимается плотнее, накрывает Антонио собой, целуя дрожащими губами спину и скользя вдоль позвоночника подушечками пальцев. — Ты хочешь, чтобы я… — растерянно бормочет он, нестерпимо желая и не решаясь. — Да. Хочу… Хочу тебя, — твёрдый, уверенный шепот. Всё внутри закручивается в тугой узел — от жаркого шёпота, близости выгибающегося под ладонями сильного тела, и Амадей зажмуривается, отпуская себя. Он задыхается от непривычной тесноты, теряясь в обжигающем, тягучем желании и рваном, стремительном ритме. Он слышит хриплые стоны, но осознаёт, что это вскрики боли, лишь когда его пронзает скорый оргазм, и мир обретает ясность. По комнате по-прежнему мягко скользит лунный свет. Сальери неподвижно распростёрт на постели, и Амадей в отчаянии бросается к нему, обнимая его за плечи. — Боже мой, Антонио… Прости, прости!.. Сальери переворачивается, силясь сдержать стон, и отчего-то улыбается. На простыни темнеет пятно, и Амадей задушено вскрикивает. — Господи, ты… Я же тебя… Он отшатывается, едва не падая с постели, но крепкие руки притягивают его к себе, не позволяя вернуться панике. — Тшш, Амадей, успокойся, — Сальери притягивает юношу к себе, его горячие ладони поглаживают по спине, проводят по плечам. — Просто… в следующий раз не спеши, хорошо?.. Антонио заглядывает в большие испуганные глаза, целует в висок, и до Моцарта доходит смысл фразы. «В следующий раз?..» Да разве же он будет, следующий раз, после такого?.. Кажется, он говорит это вслух, потому что Антонио прижимает его к себе и тихо говорит: — Ты не представляешь, как много ты для меня значишь. «У меня никого нет, кроме тебя». С тоской вспоминается ласковый взгляд, который Сальери дарил тому, другому. — Наверняка он всегда был с тобой нежен, — вслух роняет Амадей, и тут же прикусывает язык. — Кто? — с удивлением спрашивает Сальери, и Амадей готов вовсе откусить себе язык, но уже поздно. — Я видел… у баронессы, ещё давно. Он обнимал тебя, и ты тогда так на него смотрел… как ни на кого другого. Прости, я не должен ревновать, я совсем не могу, не имею права ревновать, — он частит, запинаясь, но Сальери кладёт палец ему на губы и морщит лоб, вспоминая. — Высокий, в чёрном жилете с золотыми пуговицами? — Да, кажется. Сальери усмехается, легонько стукнув лоб юноши своим, отчего упавшая смоляная прядь щекочет тому нос. — Мальчишка… Какой же ты мальчишка. Теперь это звучит так сладко, что Моцарт не понимает: почему, когда Сальери называл его так раньше, это вызывало в нем такой гнев?.. — Это Франческо, мой младший брат. У нас с ним разные матери, но он — это всё, что осталось от моей семьи. Хотя, пожалуй, только он и был моей настоящей семьёй с тех пор, как Франческо лишился матери, и мой отец привёл его к нам в дом. Свою мать я видел редко, отца — еще реже. Мы с Франческо заботились друг о друге, и я очень его люблю. Но ты — это совсем другое. Моцарту нечего сказать, он лишь глубоко вздыхает и пристыжено утыкается Сальери в плечо. Они ложатся рядом, обнажённые, рука Антонио покоится на животе юноши, поглаживая его кончиками изящных пальцев. Амадей несмело кладет ладонь на грудь Сальери и проводит ею от ключиц вниз. Очерчивает тёмные круги сосков, медленно ласкает, беззастенчиво разглядывая безупречно сложённое тело. Он замечает, как учащается дыхание Сальери, и переворачивается на живот, опираясь на локти, с жадным любопытством смотря на чужой полувозбуждённый член. Его хочется попробовать на вкус, и Амадей пробует. Лижет, осторожно вбирает в рот упругую плоть, широко проводит языком по всей длине, от влажной и блестящей от слюны головки до жёстких курчавых волосков, зарывается в них носом, вдыхая острый запах. И кружится голова — от бархатистости горячей кожи, от тихих стонов и от того, что, наконец, можно... И Амадей с восторгом облизывает, прикусывает, быстро движет рукой, плотно обхватывая ладонью, и отшатывается от неожиданности, когда тугая струя ударяет в губы. Но тут же приникает ближе, ловя языком густые солоноватые капли, и перебирается выше, опускаясь на грудь Антонио. Медленно облизывается, лукаво глядя в блестящие глаза, и касается губ мелкими поцелуями: уголок, другой, припухшая серединка… Обводит по кайме твёрдым кончиком языка, ускользает, не давая себя поймать, и тихо смеётся, когда Сальери жестко захватывает его в объятья и целует глубоко и сильно. — Научи. И Сальери улыбается упрямому блеску в его глазах. — Не сегодня. — Нет, сейчас! – умоляюще шепчет Амадей. — Хочу… пожалуйста… Сальери проводит пальцами по его губам, и тот, догадавшись, затягивает их в рот, увлажняя. Амадей раздвигает бёдра, укладываясь на подушку поясницей, и терпеливо ждёт. Он напрягается и зажмуривается, когда чувствует внутри осторожное движение, но в следующий миг вздрагивает от острого удовольствия под подушечкой настойчивого пальца. Амадей поражённо ахает, и Сальери довольно усмехается, глядя в его широко распахнутые глаза. — Нравится? — Да… Что это было? – изумлённо лепечет Амадей. – Я не… ах! Он снова выгибается и сладко стонет, пронзённый новым всплеском наслаждения, и на этот раз оно не прекращается мучительно долго. Уже два пальца внутри мягко поглаживают, надавливают, и Амадей извивается, сорвано дыша и плавясь в тихом шёпоте: — Мой мальчик… — Твой… хочу, — Амадей выстанывает это, кусая губы. Хочется ещё, ещё больше тесноты и жара, пусть даже боли, и он нетерпеливо крутит бедрами, стремясь насадиться на пальцы глубже, изнывает от желания, торопливо шепча безумные просьбы. Антонио успокаивающе целует его в уголок губ, баюкает, поддерживая за плечи, и тот, дрожа, затихает в ласковых объятиях. И, открыв глаза, вдруг встречается с растерянным взглядом Сальери, в котором стремительно растёт что-то тревожно-болезненное. — Ты не понимаешь, что я такое, что я сделал… — горько выдавливает он, и Амадей пугается. Еще чуть-чуть — и всё, всё рухнет. Нет, только не сейчас! — Нет-нет-нет, не надо! — сбивчиво умоляет он, цепляясь за внезапно закаменевшие плечи Сальери. — Всё неважно… послушай… Это наша ночь, Антонио… сегодня, сейчас. И я так счастлив, как никогда. Просто побудь сегодня рядом со мной. Слышишь? Просто рядом… Амадей крепко обнимает своего поникшего любовника и медленно укладывает их обоих на постель. Антонио прерывисто вздыхает, отворачивая голову от Амадея, и тот скручивается рядом в клубок, подобрав ноги и прижавшись к его руке. Они засыпают, когда в облаках за незашторенными окнами тонет луна. *** До рассвета ещё далеко, но Амадей вдруг открывает глаза. По комнате медленно скользят тени, и свет луны снова просеивается сквозь высокие окна. Взгляд Моцарта падает на спящего Сальери. Он лежит на боку, его лицо совсем близко, и Амадей невольно улыбается. Длинные волосы Антонио разметаны по подушке, пара смоляных прядей покоится на щеке, соскользнув со лба, и Моцарт бережно их убирает. Нет, это прекрасное лицо совсем не похоже на черты мраморной статуи. Он тревожно хмурится во сне, вздрагивают тёмные пушистые ресницы, а губы язвительного капельмейстера, всегда сжатые в тонкую полоску, теперь трогательно приоткрыты и кажутся пухлыми, как у ребёнка… Моцарт тянется к этим беззащитным губам, чтобы коснуться их в невесомом поцелуе, и только отстранившись, замечает, как учащается дыхание, как опасно расширяются зрачки распахнутых карих глаз напротив, — и сердце пропускает удар. Когда оно вновь начинает биться, полумрак спальни полон хриплых стонов и вздохов. Бесстыдные, жаркие ласки, и больше ни слова, и всего мало: жадных поцелуев, сорванного дыхания и горячей тяжести сверху. Амадей не осознаёт момента, когда его ноги оказываются на блестящих в лунном свете плечах, а размеренные, сильные толчки заставляют его выгибаться, комкать влажные от пота простыни и до боли прикусывать собственную ладонь, чтобы не стонать в голос. Он вдруг слышит себя, просящего ещё, чувствует, как твердая плоть движется внутри, задевая искрящую удовольствием точку. Он жадно глядит на лицо Антонио, когда оргазм выламывает его тело, — тот не вскрикивает, а прерывисто выдыхает, запрокинув голову. И, слыша тихий выдох: «Амадей…», юноша неудержимо выплескивается себе на живот, а тёплые губы перехватывают его рвущийся наружу крик, и Моцарт обмякает, обессиленный и безмятежно счастливый. Сальери обхватывает его лицо ладонями, неспешно целуя в закрытые веки, лоб, нос, скулы, и Амадей умиротворённо улыбается, ластясь к нему, словно доверчивый котёнок. Мягкий язык вновь и вновь льнёт к зацелованным губам, и Амадей засыпает в этом полном нежности поцелуе. И уже не чувствует, как крепко-отчаянно прижимает его к себе Сальери, как с ужасом шепчет: — Что я наделал?..