Imaginary lovers

25 июня 20ХХ года. Жара нагрянула в город как всегда неожиданно, что бы там не кричали метеорологи каждое утро и вечер в новостях после слов «А теперь – о погоде». Вообще-то, жара в городе – состояние всегда неожиданное. За городом она чувствуется не так сильно, а в мегаполисе– словно удар по голове. Раз – и марево между домами, асфальт плавится словно мороженое, упавшее на этот самый асфальт. Единственное время суток, в которое можно существовать – с 12 до 12. С двенадцати ночи до двенадцати утра. Несомненный плюс быть хозяином своей работы – можно повесить объявление о нерабочих днях и спокойно умирать дома от жары. Всяко лучше, чем умирать от нее на рабочем месте. Да только и это не спасает - окна открыты нараспашку, и сквозняк гуляет по квартире, но сквозняк теплый, даже если не горячий. Мы прячемся от жары – вернее, я прячусь – где угодно: на скамейках в парках, в кафешках и семейных ресторанчиках с кондиционерами, в огромных супермаркетах, книжных магазинах, в музеях и на выставках, а в особенности в кинотеатрах. Я раньше не думал, что в походах в кино в ранние утренние часы есть свое очарование. Очарование в совершенно пустом зале. В тишине, без чьего-либо кашля сзади, хруста попкорна или неожиданной трели телефона в самый напряженный момент. А еще можно найти кинотеатр, крутящий в утренние часы старые фильмы. А еще они всю неделю в утренние часы крутят фильмы с Одри Хепбёрн. Наверно, это не то, что мы должны делать. Возможно, мы должны следовать моему старому плану – все-таки нужно знать, что с ним случилось, кто он. И, наверное, он тоже этого хочет, я не знаю. Я украдкой смотрю в его сторону. Он не отводит взгляда от экрана – сегодня мы смотрим «Как украсть миллион». Я действительно не знаю, чего он хочет. И я не знаю, что я могу сделать для него. Я почти не смотрю фильм, моя голова забита слишком огромным количеством мыслей. - Эй, Джехё… - Да? – отвечает он, нехотя поворачиваясь ко мне и снова возвращая взгляд к экрану – там Саймон и Николь прячутся в кладовке музея. Я отрицательно кручу головой. - Нет, ничего. – Отвечаю я, а Джехё в ответ улыбается и снова переводит взгляд на экран. В последнее время я все больше и больше теряюсь в наших с ним разговорах. Словно бы все, что бы не сказал – не так уж и важно. Но понять, что же на самом деле важно – я не могу. Внутри меня словно поселился птенец в гнезде из терновых ветвей. 1 июля 20ХХ года. Я лежу на полу посередине комнаты с закрытыми глазами – гитара лежит у меня на животе, и я наигрываю аккорды, бренчу кусочки мелодий. Джехё сидит рядом, у изголовья, и когда я открываю глаза, я вижу его улыбку. - Тебе хорошо, что ты не чувствуешь жару. – Бурчу я уже в который раз за этот день и прижимаюсь щекой к холодному полу. - Неужели все настолько плохо? – Я не вижу его лица, но по интонации понимаю, что он улыбается. – Мне кажется, погодка терпима. - Ты жесток. – Я со стоном приподнимаюсь и убираю прилипшие ко лбу пряди назад. Кладу гитару рядом на пол и встаю. Джехё сидит и смотрит на меня снизу вверх, а я ухожу на кухню и возвращаюсь с двумя высокими стаканами холодной воды, ставлю на пол рядом с ним. - Спасибо. – Говорит он искренне. Пусть даже он не сможет сделать ни глотка, но ведь само ощущение того, что ты есть, разве не может доставлять радость? Я делаю глоток из своего стакана, и, не выдержав, жадно выпиваю все. В последнее время мне приносит небывалое удовольствие это ощущение обыденных ситуаций. Все что угодно, лишь бы делать вид, что кое-кто всё-таки есть со мной. Я занимаюсь отвратительным самообманом, не в силах признаться ни себе, ни кому-нибудь другому. - Мне кажется, это красная нить. – Говорит Джехё, когда под вечер мы выбираемся из дома в ближайший магазинчик. - Красная нить? – я опускаюсь на корточки перед полками с водой в бутылках. Какую взять – с газом или нет, лечебную или столовую? Какая была бы ему по вкусу? – Что ты имеешь в виду? - Мне вспомнилась какая-то старая легенда о красной нити. И мне показалось, что это похоже на наши 30 метров. – Джехё, засунув руки в карманы, исследует соседний стенд с шоколадками. - Не знаю такую легенду. - Я наконец-то выбираю воду – обычную, без газа, и заодно хватаю пару наиболее привлекательных шоколадок с соседнего стенда. – Пойдем уже. Джехё, видя мой выбор в видах шоколада, довольно улыбается и кивает. 10 июля 20ХХ года. Мы лежим рядом на немного прохладном полу, тонем в горячем тяжелом воздухе. Я поворачиваю к нему голову. - Чувствуешь это? Он поворачивается ко мне, смотрит прямо в глаза, непонимающе, ждет продолжения, объяснения, чего же я чувствую и что должен чувствовать он. Я не продолжаю. - Нет. - Он отрицательно качает головой, но взгляд его сразу же становится грустным. Я вздыхаю, отворачиваюсь от него и закрываю глаза. Я расстроен, потому что вот это ты должен чувствовать. В последнее время мне стало страшно спать. Хотя нет, не спать, а именно уходить спать. Странное, непонятное чувство не покидает меня. Я боюсь потерять. Я боюсь не удержать. Я сижу на кровати, спрятав лицо в ладонях. Я чувствую, как луна косит на меня свой взгляд. Где-то там, за пределами моей комнаты Джехё. Как всегда делает круг по квартире, решая, куда ему себя деть. Потом отходит на максимум и проверяет, как там наши соседи – легли ли спать, какой расцветки у них постельное белье и почистили ли дети зубы. А после уходит на свой ночной пост – в плетеное кресло на балконе. «Я так больше не могу.» Я боюсь однажды утром проснуться и понять, что я один в этой чертовой квартире. Что никто не рассказывает мне о том, какой была эта ночь. Что никто не читает мне нотации о том, что зубы нужно чистить количеством зубной пасты размером с горошину. Я боюсь того, что никто не будет проверять, сколько ложек кофе и сахара я кладу в кружку. Что некому будет пугаться внезапно выпрыгнувшим тостам из тостера. Что некому будет читать мне рецепт из книги, когда я пытаюсь что-нибудь приготовить. И не себе, а нам. «Я действительно так больше не могу.» Джехё удивлен, когда я выхожу на балкон. - Не спится, - объясняю я, и он кивает. На балконе, кроме кресла, нет ничего и мне лень идти в дом за стулом, поэтому я сажусь на пол, облокачиваюсь на решетку балкона и прикрываю глаза. Джехё, запрокинув голову, смотрит на звездное летнее небо. - Сегодня удивительная ночь, правда? – Он поворачивается ко мне и улыбается. А я тихо гибну на холодном полу. «Ты слышишь меня? Я не могу. Совсем.» 20 июля 20ХХ года. «У нас нет ничего. Не за что нам ухватится.» Я повторяю это снова и снова, но все равно не могу остановиться. Я пытаюсь понять, один я тут такой безумный, или же нет. Кто-нибудь, помогите мне. Спасите меня. 31 июля 20ХХ года. Вот теперь я действительно больше не могу. Я переливаюсь через край. - Джехё, – настойчиво говорю я. – Иди сюда. За окном уже темно, и где-то там горят фонари. Я сижу на кровати, а Джехё стоит рядом и мнется. - Я прошу, - похлопываю ладонью по месту рядом с собой. – Иди ко мне. Он наконец садится рядом, и я наклоняю свою голову к нему – совсем рядом, в паре миллиметров над его плечом. - Знаешь, мне так страшно. – Шепчу я. – Ты понимаешь? «Ты слышишь меня?» Джехё кивает, нервно сглатывает и кивает еще раз. - Чувствуешь это? Джехё долго молчит, и я тысячу и один раз жалею, что спросил об этом. Наконец он отвечает. - Да. У него мелко дрожат плечи - он рыдает, уткнувшись мне в шею, беззвучно роняет свои невидимые, неощутимые слезы. Я молчу, лишь невидящим взглядом буравлю противоположную стену. «Кто-нибудь, помогите нам. Спасите нас.» … 31 августа 20ХХ года. «Я ВОЗВРАЩАЮСЬ ОБРАТНО. Я КАЖДЫЙ РАЗ ПЫТАЮСЬ ВЕРНУТЬСЯ ОБРАТНО, НО ЗАСТРЕВАЮ НА СЕРЕДИНЕ ПУТИ. ЧТО МНЕ СДЕЛАТЬ, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬСЯ? СКАЖИ МНЕ, ЧТО МНЕ СДЕЛАТЬ? ГДЕ ТЫ?»