вкус, запах и цвет .

Сехун переползает со своего футона на кровать, к Чанёлю. Когда он приподнимает край одеяла, Чанёль дёргает в его сторону ногой. Он с трудом разлепляет глаза и смотрит на Сехуна. - Какого хуя? - Холодно. Сехун отвечает односложно и хриплым голосом. Чанёль отмахивается и чуть не залепляет ему большой ладонью в нос. - Мне насрать. Не доёбывайся. Сехун перелезает через него к стенке, чтобы было сложнее прогнать, и прижимается к его горячему боку. Чанёль бормочет: "Не доёбывайся" - но больше ничего не делает. Сехун просыпается, прижатый к кровати его рукой. Под ней, в грудной клетке словно разгорается пожар. Сехун поспешно спихивает чужую руку и неловко переваливается через Чанёля, чтобы грохнуться с кровати на пол. Больше никакого подобного дерьма в его жизни. Чанёль просыпается только через два часа. Сехун не поднимает на него глаза. Пока Чанёль мычит что-то якобы музыкальное из душа, Сехуну в какао приходит целая куча паникующих стикеров и сообщение: "Чувак, диплом горит, спасай" Сейчас бы спасать чужие дипломы, а не себя. Сехун выбирается на улицу, натянув кепку, солнцезащитные очки и ворот бадлона на поллица. Его сознание оттаивает, стирая из памяти рисунки акварелью, синяки и кошачьи глаза, чтобы заполнить её чем-то настолько же отстойным. Сехун не хочет ничего заполнять. От упорно пролезающего через любую щель солнца болит голова. Деньги приходят на карту раньше, чем Сехун успевает приехать. Хань затаскивает его в студию чем-то средним между аккуратно и пинками. - Я надеюсь, что за прошедшие полгода тебе не пришло в голову сходить в качалку. Сехун молча стягивает с лица всю амуницию поочерёдно. - Я скинул тебе часть. Если протянешь ездить сюда неделю, будет остальное. Хань тараторит, пока раздевает его, вертит из стороны в сторону и усаживает среди кучи какого-то хлама. И только потом выдыхает. - Двинешься - уебу. Сехун не видит смысла ездить туда-сюда целую неделю, если можно остаться. Он отключает телефон и оправдывается тем, что после застоявшегося в студии запаха растворителя его загребут за употребление незаконных веществ. Ему вообще не нужны оправдания. На третий день Хань, глядя на уже бледные следы пальцев на его шее, спрашивает: - Ты всё ещё зависаешь с Цзытао? Сехун смотрит бессмысленным взглядом на покрытое слоем пыли стекло. - Ты вообще открываешь когда-нибудь окна? Хань стрёмно хихикает и забывает о собственном вопросе. Сехуну хочется включить телефон и узнать, что его никто не ищет и нигде не ждут. Тогда тепло в груди окажется сродни свежей кучке навоза. Хань разрисовывает его масляной краской и угарает над этим до конца дня. На восьмой день Сехуну приходится уехать. Хань только машет ему на прощанье ручкой, не отвлекаясь от попытки запихнуть всё содержимое студии в сумку и нервно икая. Солнце слепит глаза, не прикрытые проёбанными где-то среди чужого хлама очками. - Я тебя, блядь, придушу, - обещает Чанёль, когда Сехун возвращается. Он строчит кому-то (слишком очевидно, в их жизнях всего один общий знакомый) в какао. В сознании Сехуна вся неделя тем же галопом проносится обратно и останавливается там, где началась. Не надо заполнять эти поля. Они должны остаться пустыми. Когда темнеет не только за окном, но и в квартире, Чанёль говорит негромко: - Если холодно, тут дохрена места. Но Сехун прекрасно его слышит.