Невидим

Пепел это для них навсегда

Утро встретило Самойловых на кухне. Глеб на старой табуретке, облокотившись о стену, Вадим на полу, положив голову на колени брата. Глеб вяло перебирает его седеющие волосы, а он – осколки разбитых стаканов. Они полетели на пол то ли во время ссоры, то ли когда кто-то неосторожно смахнул их, пытаясь, в порыве страсти, устроиться на столе. Но убирать битое стекло из-под ног так никто и не стал. Это было достаточно давно – братья не ссорились долгое время, и страсти уже не было. Она вспыхнула в тот момент, когда Вадим осторожно вошёл в квартиру и увидел Глеба, окружённого чувством безысходного одиночества. Пауза в несколько секунд – Глеб замер в ожидании, чем закончится его «подвиг», Вадим пытался сопоставить брата, говорящего «не хочу тебя видеть», и брата, сидящего перед ним. Неуверенность прошла быстро. Он в очередной раз не стал искать в действиях Глеба логики. Любовь – извращение, инцест, безумие, грязь, как угодно – загорелась в нём с новой силой. Даже если бы брат начал сопротивляться, Вадима это не остановило бы – слишком долго он пытался себя сдерживать. Но Глеб и не думал об этом. Он целовал брата, ловил его жадные прикосновения, кусал от боли губы… Оргазма не было, зато было ощущение, что теперь, наконец, всё правильно. Вадим остался у него на ночь, они засыпали рядом так спокойно, как никогда раньше. Он приходил и уходил ещё много раз. Всегда неразговорчивый, почти яростный, подчиняющий. Глеб привык, научился получать удовольствие, даже полюбил властность брата. Написал много песен. А однажды Вадим просто не ушёл. Ни на утро, ни на следующий день. Готовил завтрак, говорил о чём-то отстранённом, вёл себя так, словно живёт тут уже несколько лет. Приходила его жена – как нашла их, неизвестно. Видимо, хотела поговорить, но дверь ей открыл Глеб – растрёпанный, со следом засоса на шее и искусанными в кровь губами. Она ушла, не сказав ни слова. Через какое-то время вернулась, принесла сумку с вещами и также молча удалилась. Самойловых это не волновало, они жили, погрузившись в собственный мир нарушенных запретов. Но в то же время страсть стихала. В Вадиме оставалось всё меньше властности и ярости. Он становился просто влюблённым – безумно, извращённо, но без прежнего звериного чувства. Глеб, привыкший быть жертвой, ощущал себя рыбой, выброшенной на берег. Теперь Вадим не набрасывался на него, навязываясь так, что никуда не деться. Он смотрел на брата, чуть ли не спрашивая «Можно?..», почти благоговейно и всегда как будто униженно. Вадим старел. Неумолимо седел, в кофейных глазах мерк безумный блеск. Глеб, конечно, тоже – вслед за ним, как и всегда. Стоило брату чуть ослабить душные объятия, и он уже перестал быть вечно младшим, беспомощным подростком. Секса тоже становилось меньше – Вадим не хотел или не мог. Они не говорили об этом. Но Глеб всё меньше желал быть с ним рядом. Вместо покровителя он получил ненужный балласт, груз, тянущий вниз. Но и просто прогнать брата он уже не мог. Тот почти цеплялся за него, казалось, жил только им. И Глебу пришлось стать ответственным. За того, кто сейчас покорно сидит рядом на полу, в окружении осколков. Они почти не выходят из дома, и, кажется, что стены окружают их и давят со всех сторон. Как гробница. «Матрица» кончилась. Просто кончилась, когда Глеб перестал приходить на репетиции и отвечать на звонки. Как и что решали остальные, его не интересовало. Журналисты какое-то время появлялись под окнами, но ничего толком не узнали. Или узнали, но рассмотрев новость со всех сторон, обглодав, как кость, бросили её под наплывом других, более интересных. Маленький мир, родившийся в этой квартире, сгорел дотла. И остался только пепел, который никто не хотел сохранять, но и он не думал улетучиваться. Глеб почему-то вспомнил, как в юности мечтал о кремации после смерти. Вадим поднимает уставшие – сколько он не спал? – глаза, обрамлённые паутиной морщин. Глеб вымученно улыбается, имитируя счастье и осторожно наклоняется, касаясь губами лба брата. Он чуть горячее, чем должен быть, или просто в квартире слишком жарко. - Здесь душно, - говорит Вадим невпопад и поворачивается, удобнее устраивая голову на коленях брата. Режет стеклом пальцы. И засыпает, закрыв глаза.