Такой родной запах фисташек

И снова они отправились на великие завоевания. И снова города подали под натиском войска славного Урука. И снова не было человека, равного Гильгамешу. Он и раньше был непобедим, но теперь, с Вратами Вавилона Правитель стал недосягаем, как Божество. Он поместил свой легендарный меч в дар матери и приходил к будущим побежденным правителям налегке, чем смущал их и бросал пыль в глаза, а потом использовал Врата. Но былого удовольствия уже не было. - Энкиду, пошли домой уже, а? Слышал я ,что народ наглеет, да и тебе дома лучше будет. - Хорошо, Гильгамеш, обязательно пойдем. – Энкиду слабо улыбнулся, пристав с ложа, в котором он прибывал все последнее время. - Как ты себя чувствуешь? – Правитель сел на пол рядом с фисташковым копейщиком и взял его холодную как лед руку. - Да, все нормально. Еще денек, и мне станет легче. – Тихо и непривычно глухо отозвался тот. - Конечно, а потом мы устроим праздник в честь тебя. - … - Он не ответил, так как сознание его отправилось во власть к Морфею, так же внезапно, как и очнулось ото сна. Все началось после того, как их проведала Богиня–мать Гильгамеша. С каждым днем Энкиду угасал. Вначале он просто бледным ходил, а потом и сознание терял. Это случалось так непредсказуемо, что Правитель запретил ему участвовать в битвах и приставил воинов и лекарей для охраны и помощи. Позже у него случались приступы лихорадки. Температура тела то возрастала до раскаленного состояния, то мгновенно опускалась до нижнего допустимого предела. И все это сопровождалось полу комой, которая изредка его отпускала на небольшой промежуток времени. Сколько врачей, знахарей, заговорщиков и знатных лекарей осматривали Энкиду, но так и не нашли причину сковавшего недуга, за что часто платились своими жизнями. Вначале, Гильгамеш считал их шарлатанами, но потом и сам стал осознавать, что помочь ничем нельзя, но верить в это не хотел. И сейчас он держит его за руку, которая дает понять, что температура снова поднялась. Золотой смотрит на мертвецки бледное лицо и слушает сбивчивое хриплое дыхание. Некогда нежные губы, которые всегда ярко расплывались в улыбке, приобрели оттенок синевы и предательски потрескались. Необычные фисташковые волосы, манящие своим блеском и красотой, теперь походили на тусклые и старые нити распустившегося холста. Гильгамеш не мог смотреть на бросающего его одного в этом мире друга, но и отвести взгляд он не решался. Даже сейчас, находясь в царстве болезненного сна, он был по-своему прекрасен. - Энкиду, давай ты перестанешь болеть, давай ты встанешь сейчас и засмеешься, сказав что–нибудь обидное. – Он нежно целовал любимые пальцы и ладонь, которая раньше его гладила по золотым волосам. Он сдерживал слезы, которые мерзким склизким комком скапливались в горле. Ведь Энкиду не умер, чтобы плакать, да и не даст Гильгамеш умереть ему, сам погибнет, но Богам не отдаст. Еще немного посидев со своим копейщиком, Солнце Урука встал и, легко поцеловав любимые губы, вышел из навеса, отправляясь в чащу. - Мать моя неземная, покровительница прекрасная, явись мне! Я – твой сын и покорный слуга, взываю к тебе! - Ой – ой, сыночек, я тут. - Небесная женщина вмиг откликнулась на призыв сына. – Что-то произошло, что ты сам меня позвал? - Ты прекрасно знаешь! – Голос его был груб. – Что ты хотела сказать мне теми словами, и почему Энкиду болеет? Отвечай! - Значит, его процесс уже пошел. – Богиня тяжело вздохнула. – Тут я не могу тебе помочь. - Каким образом?! О чем ты вообще?! Верни мне его, жалкая ведьма, ты же все можешь! – Гильгамеш сорвался на крик. – Я отдам все за него! Земли, власть, божественную кровь, жизнь – все бери, только помоги мне, умоляю! А если и правда, не можешь, то скажи хотя бы, кто в силах мне помочь. - Гильгамеш! – Голос красавицы стал строже. – Не начиная истерику. Ты говоришь глупости! Неужели ты хочешь отказаться от всего из-за глиняного сосуда с душой? - Как? Ты о чем вообще говоришь? Какой еще сосуд? Он же человек! - Нет, не человек. Как человек, Энкиду уже давно мертв. Как раз тогда, когда ты отца убить решился. Не смог парень уклониться от стрелы. А я, по просьбе его и ради тебя, поместила душу его в глиняную куклу. Но желание жить подобно тебе перевесило, и мой дар стал уничтожать его душу. Следовательно - он погибает. - Тогда создай новый сосуд! - Нет! Это бесполезно. Душа Энкиду вновь захочет человеческой жизни! И с каждым новы сосудом муки будут только усиливаться. - Тогда скажи, кто сильнее тебя? Кто дарует ему жизнь? - Я не знаю, правда. Если бы я имела подобные знания или умения, то я бы тебе обязательно помогла, сынок. - Я все равно не отдам его вам. Слышишь, я не дам ему умереть. – Великий правитель опустился на колени и шепотом продолжил. – Не отдам его, моего верного друга и человека, которого полюбил. - Сынок, не моя это воля. – Золотая обладательница рубиновых глаз и прижала к себе ребенка, который терял смысл жизни. – Я понимаю, как тебе сейчас печально, но я могу лишь забрать твои воспоминания. - Мать моя, даже не думай, ни при каких условиях. Я смогу его вытащить, даже если придется уничтожить ваши небеса. - Хорошо, воля твоя. – Женщина исчезла, оставив Гильгамеша одного со своими мыслями. Владыка Урука хотел прямо сейчас уничтожить всех этих глупых богов, позволивших умереть Энкиду тогда, много лет назад, и забирающих его сейчас. Поднявшись с колен, Гильгамеш отправился обратно к войску, объявив о бессрочной остановке в этой местности, и поспешил обратно в навес. Войдя внутрь, Царь сильно удивился. Энкиду, как ни в чем не бывало, стоял возле постели и радужно улыбался, наполняя помещение чудесным, насыщенным ароматом фисташек, что голова закружилась. - Энкиду, ты исцелился?! – от чувства радости и удивления, сковавшего его, он не мог говорить внятно и все время заикался. - Гильгамеш, ну как сказать… - Парень продолжал тепло улыбаться, опираясь на свое белоснежное копье. - Если ты еще болен, то немедленно ложись. – Полубог схватил того за плечи и уложил с трудом обратно. - Гильгамеш, тихо ты. – Все равно чуть привстав, продолжил копейщик. – Давай поговорим, пока мое время не закончилось. - Не говори так! У тебя много времени. Я тебя не отпущу. – Великий обнял его. - Эх, было бы так. – Фисташковый парень засмеялся. – Ты уже все знаешь же от матери. Она приходила сюда. - Слушай, прекрати говорить. Я найду способ спасти тебя, и мы будем жить вместе долго и счастливо, слышишь! – Он прижался губами к виску любимого человека. - Я бы хотел, чтобы так и было, но я уже счастлив. – Температура тела вновь стала скакать от ледяного до раскаленного, а голос становился тише с каждой секундой. – Ты же хотел отдать за меня свою жизнь – мне этого хватает, и я счастлив. И я рад, что полюбил такого как ты. - Ну, замолчи ты! – Губы задрожали, а голос стих. – Хватит, не надо тебе умирать. Давай ты засмеешься и скажешь, что пошутил. – Гильгамеш заплакал, смотря на бледнеющего друга. – Умоляю, не умирай. – Для него, потерять Энкиду было самым ужасным адом на свете. И сейчас, когда глаза его закрывались, Гильгамеш кричал как никогда раньше. И, наверное, не будет. - Гильгамеш, похабник, не шуми так. Я устал. – Веки стали постепенно опускаться. – Я же все равно буду рядом с тобой. Куда я тебя брошу, ты же без меня пропадешь. - Да замолчишь ты, когда нибудь! И вообще, не неси чушь. Проспишься и поправишься. - Разумеется, Гильга… - больше он ничего не сказал, а прекрасные глаза цвета нефрита помутнели навсегда. - Я ненавижу тебя, смутьян. И люблю до безумия. – Шепча, Гильгамеш прижимал к себе пустую глиняную куклу, покинутую душой. Сейчас он действительно понимал слова матери, но было уже все равно. Царь еще долго разговаривал с пустым сосудом, загоняя себя в пучину безумия. А мать его, стояла сзади и наблюдала за муками сына, вытирая украдкой слезы. Она не могла пойти против воли его, поэтому лишь наблюдала. Но потом Гильгамеш резко встал, держа бывшее вместилище Энкиду. - Мама, он станет оружием? Врата Вавилона. - Да, сынок, он будет прекрасной цепью, которая будет самой крепкой. - Тогда пусть будет так. – Властитель Урука поместил тело Энкиду, прощавшись теперь с ним на время. Но пока Врата закрывались, закрывалось и сердце Гильгамеша. Теперь нет ничего в этом мире, что дорого ему и за что он может умереть. Ну и пусть. Придет время, и они встретятся, обязательно встретятся. А в воздухе еще стоял такой родной запах фисташек.