Pretty wise

- Да это вообще глупость, - Сехун торопливо забирается к Чанёлю на кровать и прижимается к нему всем телом, обхватывая рукой поперек груди. Чанёль весь день листает старый автомобильный атлас области и перечисляет вслух города, которые находит там. Сехуну вообще ничего не нравится, он раздражается и выкуривает половину пачки от обеда до вечера, теперь неприятно никотиновыми губами целуя чанёлеву шею. - Там квартиру можно недорого снять, - Чанёль говорит по-взрослому, убедительно, сухо, чтобы не было никаких ненужных вопросов от вечно недовольного Сехуна, умоляюще гладящего худые чанёлевы бока. Сам предложил, и теперь нельзя отнекиваться, все равно уехать придется. Сехун садится на Чанёля сверху и упирается ему в грудь руками. Тот гладит его и внимательно смотрит в глаза, ожидая чего-то совершенно спонтанного. Сехун наклоняется сверху и осторожно расправляет длинные чанёлевы волосы по подушке, выдыхая на ухо что-то непонятное. Юноша сильно выгибается в спине и целует Чанёля в щеку, а тот называет город и протестующе хлопает Сехуна по ягодице, заставляя того слезать. - Ну и ладно, - парень кричит с кухни, выпивая залпом стакан ледяной воды. На самом деле, какая-то неуправляемая абсолютно ничем сила заставляет Сехуна во всем соглашаться с Чанёлем, все ему прощать, во всем помогать, делать все, что тот просит. Чанёль слишком болит. Настолько, что Сехун обходит всяческие поликлиники и больницы в расстоянии пушечного выстрела, потому что до жути боится, что на вопрос "Что у вас болит?" он ответит "Чанёль". Это получится так же рефлекторно, как открывать новую пачку сигарет, когда заканчивается дыхание. Сехун считает это противоречивым и неправильным, потому что с такой жизнью нет никакого права называть себя человеком. Здоровым человеком. Вменяемым. Сехун иногда задумывается, что не мешало бы найти таблетку от страшной болезни с кривыми и худыми ногами, но потом вспоминает, что эта болезнь невероятно хорошо целуется, и как-то все ненужные мысли отступают. Чанёль слишком болит еще и потому, что за него приходится держаться. Сехун сам вообще не живет, он как какой-то неизлечимый вирус, который подпитывается, когда его ни капли не жалеют, таская за запястье в комнату и бросая на кровать. Чанёль кричит утробно, громко, хрипло. Кричит страшно, Сехун дрожит, как от лихорадки, и забивается в угол кровати, стараясь не издавать ни звука, чтобы не было хуже. Чтобы Чанёль не пропал. Лучше еще раз стерпеть физически, чем заснуть в луже собственной крови однажды, думает Сехун, и, пожалуй, это спасает каждый раз, когда в комнате ощутимо пахнет спиртом. Чанёль наркоман просто до мозга костей, в прямом смысле. Он слишком мучается без своих исколотых локтевых сгибов, угасает на глазах, тонет в кошмарах, задыхаясь и беспомощно хватая воздух руками. Сехун никогда так не боится, как во время чанёлевой ломки. Это страшно настолько, что юноша сам среди ночи тратит свои оставшиеся деньги на дозу для Чанёля, в слезах наблюдая, как тот дрожит над полным шприцем, стараясь попасть в вену. Сехун еще два дня потом боится. Постоянно. Сехун смотрит в чужие ясные глаза, огромные внимательные глаза, затуманенные постоянной нехваткой жизненно необходимого яда. Говорят, глаза – зеркало души. Сехун любит чанёлевы длинные ресницы, любит его темные, почти черные радужки зрачков, любит целовать его дрожащие веки. А потом цепляться взглядом за сотни душ без вести пропавших где-то в омуте катастроф людей, за тысячи погибших, за миллионы горьких криков, вселяющих невероятную тоску в чанёлевы глаза. Откуда вся эта муть берется, Сехун определенно не знает, и поэтому Чанёль так сильно болит со своей угнетающей смертью облачком над головой. Воздух неумолимой смерти повсюду. Чанёль слишком болит. // - Так нельзя, - любимая фраза у Сехуна, когда Чанёль трогает его сухие ладони. Упрямо сжимает пальцы, почти до хруста, и говорит, что живут они один раз. - Да это вообще глупость, - повторяет Сехун свою уже сказанную фразу, но все же перекидывает ногу через небольшой и немного пыльный байк, невесть откуда взявшийся у Чанёля. Сехун надеется, что не ворованный, потому что все может быть. Ёль заботливо протирает спидометр рукавом ветровки и натягивает тоже неизвестного происхождения кожаные перчатки на свои большие ладони, придерживая байк меж своих ног, чтобы тот не свалился. Сехун послушно обвивает чужую талию мгновенно ослабшими руками и прижимается к теплой спине что есть силы, потому что до ужаса боится громкого рева мотора, едкого выхлопного газа, и такого самоуверенного Чанёля, без шлема, без прав, с остатками денег и паспортом без обложки. Он, вообще-то взрослый парень, а ведет себя, как наивный ребенок. Думает, что все будет окей, если уехать в другой город с одним небольшим рюкзаком вещей у Сехуна на худой спине. Конечно, ведь они живут один раз. Сехун готов плакать всю жизнь от жуткой безвыходности своего существования, от его запущенности, от его отсутствия, в конце концов. Кто и зачем послал ему это мнимое счастье в лице одной большой и красивой проблемы, которая своим только голосом отрезала все пути к отступлению, кто и зачем наказывает Сехуна такими сладкими муками, кто и зачем так бережно готовит двух отбившихся от правильного пути людей к смерти? Они совсем не виноваты. Сехун никогда не делал ничего плохого, наверное, и Чанёль тоже, если не считать того, что в их мусорном ведре обычно только шприцы и смоченные спиртом ватные диски. Нет прошлого, нет будущего, есть одна единственная секунда, которую хочется прожить максимально хорошо, упиваясь только тем, что так нравится и угнетает. Сехун закрывает глаза и сжимает тело Чанёля в своих руках до дискомфорта, утыкаясь носом в его развивающиеся и хлещущие по лицу волосы. Некстати вспоминаются все мертвые, поселившиеся в чанёлевом взгляде. Сехуна всего передергивает, и он громко просит сбавить скорость, остановиться, прекратить все это, что-нибудь. Чанёль пугается и, кажется, на секунду отпускает руль, заставляя юношу за своей спиной испуганно закричать и уткнуться в чужую спину, не сдерживая крупные и горькие слезы, наверное, появляющиеся из-за резко пахнущей смертью тучки у себя над головой. // - Сехун, малыш, - Чанёль усаживает Сехуна на байке лицом к себе и крепко обнимает его дрожащее тело, успокаивающе покрывая поцелуями его лицо, сжатые ладошки, собранные плечи, - прости меня, Сехун, - поцелуи остаются на соленых от слез губах, и юноша порывисто обнимает в ответ, крепко сжимая грубую ткань чужой ветровки в кулаках. - Мы умрем еще быстрее вот так, - Сехун измученно вздыхает и старается успокоиться, снова несознательно вжимаясь в чужое тело. У Чанёля на губах совершенно неуместная сумасшедшая улыбка, которую Сехун не видит, к своему счастью, а может, сожалению. - Мы никогда не умрем. Никогда.