Старая, старая сказка)

Сырость и холод большого зала с его каменными стенами и маленькими оконцами под самым потолком, всегда действовали ему на нервы. Огромный медный котел висел над пылающим огнем, но жар от него не согревал. Свисающие с потолка травы, сушеные лягушки и усохшие кроличьи лапы отбрасывали причудливые тени. Балашов ежился от холода, ему казалось, что злой сквозняк гуляет по ногам, хотя все окна были плотно закрыты. Он тяжело встал и, шаркая ногами, подошел к большой книге, лежавшей на трехногой деревянной подставке в центре залы. Ткнул в середину строки. И буквы стали расти, полезли одна на другую, цепляясь витиеватым шрифтом за соседние строчки. Балашов погладил рукой пожелтевшую страницу, строка вздрогнула и улеглась ровной лентой. — …четыре пучка травы зверобоя, высушенного до девятого месяца, три хвоста молодых крыс, золы два вершка и воды болотной по мерке. Он, не глядя протянул руку к потолку, где висели рядами пучки сушеных трав, но застарелая боль в плече заставила охнуть и чертыхнуться. В пыльном темном углу что-то закопошилось, но Балашов метнул злобный взгляд, мазнул ладонью по воздуху, сгребая в горсть что-то невидимое, и швырнул приговаривая: — Изыди, дурень. Не звали. В углу обиженно пискнуло, зашуршало и затихло. Он снова потянулся к потолку, снял пучок сухой травы и, кроша ее костлявыми узловатыми пальцами, бросил в котел, нашептывая заклятье. Затем достал с пыльной полки банку с хвостами, плеснул болотной воды и начал медленно помешивать зелье, оглаживая длинную медную рукоять ложки, которая хранила тепло его ладоней. — Так не доставайся же ты, никому! Зелье бурлило, превращалось в серовато-зеленую жижу, дыбилось на поверхности большими пузырями. Поднималось над котлом зеленовато-белым паром, плыло, просачиваясь сквозь стены башни, ввинчивалось в воздух, ширилось, как предрассветный туман, накрывая собой все вокруг. *** Валера давно не помнил, чтобы промозглая осень, с ее туманами и дождями так его мучила. Он просыпался с головной болью, тренировался, играл, пил какие-то таблетки, и снова тренировался и играл, но боль не отступала. Брала свое, терзая, безостановочно, сводя с ума, отвлекая от главного. Когда тренировка заканчивалась, он долго еще сидел в раздевалке, привалившись к прохладной стене. Становилось немного легче, но боль возвращалась, стоило ему подумать о Тарасове. Он даже боялся поднять взгляд на тренировке, боялся оглянуться и лишний раз посмотреть в сторону Анатолия Владимировича — боль усиливалась троекратно. Он мельком бросал на него взгляд – боль била по вискам. — Проклятье! Жить вот так, не глядя на Тарасова, слушая только жесткие команды и гневные окрики и ни разу не взглянуть, чтобы увидеть, что в глазах светится совсем другое. Нежное. То, что еще совсем недавно казалось невозможным. Только теперь оно смешалось с тревогой. — Что случилось? Валера? Что случилось, хороший мой?! Это было еще вчера, а сегодня лед опустел, и внутри у Тарасова образовалась зияющая пустота. Словно одним махом вынули душу и сердце. Словно разобрали на части, растворили в пространстве и времени, и оставили жить одну оболочку — без права исчезнуть. Заставляя существовать в пустоте и безмолвии. Он отменил уже третью тренировку подряд. Спорткомитет выдавал гневные распоряжения, но Тарасов был неумолим. Встать и идти туда, где не было больше Валеры, было выше его сил. Невыносимая, давящая тоска разметала в клочья железный характер, покорила волю. Хоккей кончился. Но остались рефлексы. Встать утром, плеснуть в лицо ледяной водой из-под медного крана на кухне, пока раскаленный чайник натужно свистит, как линейный судья, назначая овертайм. Натянуть плащ, ботинки и уйти, бросив остывать на столе нетронутую кружку. Не помнить дороги, но прийти в нужную точку и, только сжав края бортика дрожащей рукой, очнуться. — Михайлов! Петров! И Хар – ла… мов… …больше никогда *** Валера исчез внезапно. В один день, не оставив следа, будто растворился в воздухе. Тарасов приходил в пустую квартиру, из которой жена не уехала, а просто сбежала к сестре в Псков. Сбежала от невозможной тоски в его глазах. От гнетущего молчания, которое плотной пеленой висело в воздухе квартиры. От напряженной линии плеч и неподвижно зависшей руки над шахматной доской, которую хотелось смести, ударяя так, чтобы фигуры разлетелись с грохотом. Чтобы разбить вдребезги холодность и отчужденность, которая возникла между ними после того, как пропал Валерка. Но Нина сдержалась. Просто надела теплое драповое пальто — скоро ледяной ноябрь, а там и зима не за горами — и тихо закрыла за собой входную дверь. Прошла неделя. Ничего не изменилось. Тарасов все также привычно вставал по утрам, оставлял на столе свой недопитый чай и шел на лед, ожидая чего-то. А чего и сам не знал. Возвращался поздно, когда над хоккейной площадкой гасили весь свет. Он долго бродил по улицам, не торопясь вернуться в опустевший дом. Ступеньки было всего три. Раз, два… Он споткнулся. Просто зацепился носком ботинка за что-то мягкое и, повинуясь многолетней ледовой привычке, выбросил вперед руку, смягчая удар от падения. Под ногой что-то жалобно пискнуло. Тарасов чиркнул спичкой. Огонек разгорелся и он поднял руку повыше, чтобы рассмотреть. Мокрый черный котенок с белыми лапами и таким же сердечком на груди жался к ступеням. Тарасов взял его на руки и погладил шелковую шерстку. — Почему не дома, а? Мелкота пугливая. Он поставил котенка на ступеньку выше, тот качнулся, запутался в собственных лапах и, смешно кувыркнувшись, снова свалился ему под ноги. — Чебурахнулся, — почему-то произнес Тарасов давно забытое слово из дурацкого детского мультфильма, — бестолковый. Настоящий Чебурашка. Он аккуратно перешагнул пушистый комок и толкнул дверь в подъезд. Тарасов никогда не любил котов. Да и за что их было любить? По весне орут, по утрам требуют жрать, и круглый год гадят в новые ботинки без зазрения совести. Всякие прочие радости про уют, ласку и независимый характер, он даже не хотел вспоминать. В квартире было все также пусто, но батареи уже топили и приятное тепло согревало. Тарасов прошел к окну, не снимая плаща, и ткнулся лбом в оконное стекло. В доме напротив горели окна. Люди за ними жили своей привычной жизнью. Смотрели последние новости, ужинали, ссорились по пустякам. Столбик окон кухни светился весь, от первого до последнего этажа. Тарасову казалось, что он даже слышит, как шипит на сковородке раскаленное подсолнечное масло... Как тогда... — Доброе утро, дорогие товарищи! Встаньте прямо, руки по швам! Начинаем утреннюю гимнастику! Хрустальное, чистое, умытое ночным дождем московское утро ворвалось внезапно, заполняя запахами и звуками все вокруг. Радиоточка радостно расплескивала воскресный позитив, бодря привычным маршем, а из кухни плыл по всей квартире, запах пшеничных оладушек. — Нина Григорьевна, а можно еще?! — Кушай, Валерочка, на здоровье! — Анатолию Владимировичу не останется. — Ничего, я еще напеку, а тебе с дороги самое время поесть. Молодец, что сразу к нам. Он тебя ждал. Валерка дул на пальцы, смешно тряс ими в воздухе, перекидывая горячую пышку из руки в руку. Макал ее в миску со сметаной и уплетал за обе щеки, оставляя белые полоски на щеках и носу. — Ну и вид у тебя, заслуженный мастер спорта, Валерий Борисович. — Доброе утро, Анатолий Владимирович, — Валерка резко вскочил, оладушка выскользнула из рук и плюхнулась в самую гущу сметаны, — да я тут вот… Нина Григорьевна приказала… а они горячие… и я.. — Ты кушай, кушай, на тренировке все равно все растрясешь. Он посмотрел на Валерку поверх очков и хохотнул: — Ну, чисто кот, который потырил хозяйскую сметану. Валерка вспыхнул, покосился на Нину Григорьевну, провёл тыльной стороной ладони по носу и сверкнул своей невозможной улыбкой: — А сейчас? Тарасов протянул руку и мягко провел по щеке, мазнул кончиками пальцев по губам, вытирая остатки. — А сейчас Валерий Харламов. От этого жеста не свойственного «отцу советского хоккея» Валерку повело, но он не подал виду. — Ну, как там? — Тарасов отодвинул миску с оладьями в сторону, сложил руки перед собой, глядя на Валерку тепло и нежно. Как будто соскучился и только его и ждал. Поверить в это было трудно и Валерка судорожно вздохнул. — Ну, что? Наконец, поведаешь мне, откуда в наших воротах эти три шайбы взялись? Валера растерялся вконец, еще раз провел рукой по носу для пущей уверенности и почему-то ляпнул, о чем не спрашивали: — Дожди. На всей территории Западной Европы затяжные дожди... *** За окном громыхнуло. И резким порывом вера распахнуло форточку. Дождь хлынул сразу. Пошел стеной, ударяя в стекло крупными каплями. Тарасов смотрел, как струйки беспрерывно стекают вниз. Уютная многоэтажка напротив куда-то поплыла, стекая в серые лужи, превращаясь в замысловатые разводы из света и тени, и другая картинка забрезжила где-то на краю сознания. Нос… Обыкновенный, мокрый кошачий нос с аккуратным белым пятнышком, словно перемазанный сметаной — пометил-таки Бог воришку — вдруг проступил из темноты и жалобное « Мр-р-р-яу…» прошелестело над ухом. Тарасов резко обернулся, посмотрел на незапертую дверь и уже через секунду сбегал вниз по лестнице. Котенок сидел на том же самом месте, жался к холодной бетонной ступеньке, дрожа всем телом и жалобно мяукал. — Эх, ты Чебур... Чебаркуленок ты мой, вот ты кто, — Тарасов подхватил его под мокрое пузо и одним движением сунул за пазуху. Прижал продрогшее животное к груди и понёс домой. Дома он отыскал блюдце, достал из холодильника пакет с молоком и дернул за уголок сине-белого треугольника. Плеснул в плошку. Котенок опасливо понюхал блюдце и осторожно лизнул молоко. Тарасов потрепал его ободряюще по уху: — Ешь, давай, — он тяжело вздохнул, — что же нам с тобой теперь делать? Котенок оторвался от блюдца и уставился на Тарасова. Сейчас решалась его судьба. — Ну, что молчишь? Котенок подошел ближе, и вдруг ткнулся мокрым носом в ладонь Тарасова. — Хочешь остаться? Котенок жалобно мяукнул, ввинчиваясь мордочкой под теплую руку. — Давай только без сантиментов, ты мужик или кто? — котенок замер, поджав хвост, — ладно оставайся. Только учти, спать будешь в кухне, и чтоб на кровати я тебя не видел, понял меня? Котенок сжался в комок и мелко задрожал. Тарасов снова взял котенка на руки, отыскал в шкафу старый свитер и, сложив вчетверо, устроил его возле теплой батареи на кухне. Котенок обнюхал свитер и улегся, свернувшись калачиком. — Вот так, и не безобразничать мне. Кот для верности накрыл нос хвостом. — Вот это мужской разговор. С этого дня Тарасову было к кому торопиться. Он не забывал о своем маленьком пушистом друге, который ждал его каждый день, сидя у окна. По дороге домой Тарасов прихватывал в магазине свежий пакет молока и полкило «Докторской», а по выходным в доме пахло жареной курицей. Кот оказался умницей, он не драл кресла, не качался на шторах и всегда внимательно следил за тем, как Тарасов переставлял на доске шахматные фигуры, словно понимал что-то в этой замысловатой расстановке пешек и ферзей. И нагло сбивал лапой белую ладью, только когда Тарасов засиживался допоздна, напоминая, что пришло время укладываться спать. Кот двинул лапой по фигуре и отвернулся, жмурясь на свет настольной лампы, словно эту наглость совершил не он, а кто-то другой. — Ты прав, дружище, в такой позиции буллита нам не миновать. Что делать, если звено ослаблено. …был бы Валера, все было бы проще. Тоска снова сжала до боли сердце. По вечерам, когда заканчивались тренировки и больше можно было не думать о расстановке сил на льду, Тарасов перебирал в памяти самое дорогое. И это была не семья, не мечты о будущих матчах, а всего навсего — человек. Самый дорогой ему человек. Единственный, которому он хотел сказать что-то очень важное. Давно решился, но не успел. Кот вытянул передние лапы и улегся вдоль шахматной доски, вместо того, чтобы по обыкновению устроиться на хозяйской половине кровати. Он внимательно глядел ему в глаза. — Таких, как Валерка — нет больше. И не будет. Кот прикрыл глаза и отвернул морду. Тарасов тяжело вздохнул: — Осуждаешь? Думаешь, самодур? Столько мучил парня, а теперь одумался? Жестокие методы, неприемлемое поведение, сдерживание лучших игроков, что еще они там про меня мололи на первых страницах своих газет? — Тарасов досадливо махнул рукой. — Да, что ты можешь понимать. Что они все понимали?! Валерка он знаешь какой? Он особенный. Светлый, живой, настоящий. Я не знаю такого второго, кто бы так бредил игрой, дышал ею, жил. ЖИЛ понимаешь? И душа у него была светлая, только вот ...нежная, словно заколдованная… Зефир, одним словом, а в хоккее так нельзя. Вот я и злил его. Давил, хотел, чтобы он другой стал — агрессивный, жесткий, неумолимый. Испытывал. Чтобы он любого мог смести на своем пути за игру, на куски порвать не раздумывая. Чтобы шел напролом, чтобы страха не было. Переделать хотел, переломить… Понимаешь? Дурак старый. Из доброго сердца кусок льда сделать хотел. Хотел и не смог. Разве такое сердце можно изменить? Страстное, нежное, настоящее. Тарасов замолчал и долго еще сидел над шахматной доской, сжимая в руке черного коня. — Скажешь совсем Тарасов спятил, такое о парне говорит? Говорю вот и сам не верю. Но если бы он вернулся! ...если бы только вернулся. Кот резко вскочил и попятился назад, оступился... Лапа скользнула вниз, и он свалился на пол. — Правильно, спать надо идти. Утро вечера мудренее. Тарасов улегся на правый бок, потому что спать на левом с некоторых пор, было совсем невозможно. Сердце поджимало и становилось тяжело дышать. Он прижал к себе кота и, путаясь в шелковой черной шерсти, еще что-то долго говорил о Валеркиной игре и характере. И такой же — как у кота шерсть — черной челке, которая вечно лезла в глаза, а Тарасов беззлобно подначивая, выговаривал Валерке за эту красоту. — Под «Битлов» что ли косишь, Валера? — Тарасов откидывал с его лба длинную челку и опускал взгляд, чтобы не утонуть в Валеркиной улыбке. — Все-то вы знаете, Анатолий Владимирович. Ничего от вас не скроешь. — Я тебе скрою, Харламов. Тарасов хотел похлопать Валерку по плечу, но вдруг понял, что из положения «лежа», это сделать невозможно. Он приподнялся на локте. — Валера? — Тарасов протянул руку и, не веря своим глазам, провел рукой по его волосам. — Харламов, ты? — Я, Анатолий Владимирович. Тарасов оглядел комнату, но ничего не увидел. Кровать парила в воздухе окруженная густым белесым туманом. Их было только двое и никого вокруг. — Валера, мы спим? …я сплю? Где мы? — Не знаю. Только у нас очень мало времени. — Почему? — Тарасов схватил его в охапку и, обнимая за шею, притянул к себе, — Валерка! Ты живой? Где ты был? Что с тобой случилось? — Мало времени у нас, Анатолий Владимирович, я еле упросил его. — Кого? — Тарасов смотрел на взволнованное Валеркино лицо, по которому расползался самый настоящий румянец. Гладил по волосам, по плечам, спине, не задумываясь о том, как это сейчас выглядит. Валерка абсолютно точно был теплый и живой. Настоящий. И Тарасов не в силах был выпустить его из своих объятий. — У меня все хорошо, Анатолий Владимирович. А вот у вас плохо. Я пришел сказать вам, что если с вами что-нибудь случится, я не прощу себе. Никогда. Вы должны жить. Жить и играть. Помните, как меня учили? И делать выбор каждый день! Вы должны думать о ребятах, о живых понимаете? Тех, кто любит вас и ждет там, на льду, каждый день! — А как же ты, Харламов? Я же без тебя… Туман вдруг стал гуще, заклубился и Валера стал исчезать, а Тарасов с удивлением прочитал по Валеркиным губам: «Завтра»... — Валера подожди!!! Не уходи, я не сказал тебе самое главное! Тарасов закричал от боли пронзившей сердце и резко сел на кровати. — Не-е-ет!!! В комнате никого не было и только за окном серое утро красило в унылые цвета просыпающийся город, а холодное солнце, которое вставало над ним, выпутывалось из оков липкого тумана. Тарасов провел рукой по кровати. Плед хранил тепло, и он не мог оторвать ладонь, согревая, не давая остыть. «Завтра… » День тянулся очень медленно и Тарасов намеренно загружал себя всякими делами и проблемами, чтобы только стрелки часов двигались быстрее. Чтобы тяжелые минуты превращались в мелкий песок и сыпались, сыпались, утекали тонкой струйкой. Чтобы, наконец, наступила ночь. Он не знал, что сделать, чтобы не уснуть. Пил крепкий кофе, мерил шагами длинный коридор прихожей и наматывал круги по комнате, до тех пор, пока кот, оттолкнувшись всеми лапами, не сбросил на пол шахматную доску, и фигуры с грохотом раскатились в разные стороны. Тарасов замер, потом взял кота под мышку, и лег на самом краю кровати, прижимая его к себе. Кот протестующе мяукнул, но Тарасов ткнулся в его густую черную шерсть: — Не бросай меня, пожалуйста. — Я не брошу, Анатолий Владимирович никогда не брошу и не предам. Тарасов охнул и отстранился. Валерка прижимался к нему всем телом, а Тарасов держал его в своих объятиях, зарывшись носом в копну его волос и почти целовал черные шелковые пряди. — Они копали под вас. Требовали, чтобы я написал бумагу. Хотели, чтобы я сделал это. Но я отказался. Вы должны жить и работать. — Кто? Валера? Я ничего не понимаю. — Балашов. Он сильный. И страшный, но я не боюсь. — Валера, я вспомнил. Он все время говорил, что ты чего-то не делаешь. Да, сделай ты ради бога! Сделай то, о чем он от тебя просит. — Нет, Анатолий Владимирович. — И вернись, — и совсем тихо, шепотом, — ко мне вернись. — На мне заклятье. И чтобы разрушить его, нужно сделать... — Валерка замолчал и вдруг провел кончиками пальцев по лицу Тарасова. Запредельно нежно. Скользнул по щеке, по губам, — ...невозможное! — Что? Что нужно сделать Валера? — Мы не сможем. Нам нельзя. Тарасов дернулся вперед, чтобы удержать, но Валерка стал таять, расплываясь по краям, теряя очертания и он хватал руками пустой воздух до тех пор, пока видение не исчезло совсем. — Все равно я верну тебя, слышишь? Я верну тебя! В воздухе прошелестело еле слышное: — Вам нельзя. Это невозможно. Мы не сможем. Грустные глаза и улыбка, еще на секунду проступили в воздухе и снова исчезли. — Валера! — пустота навалилась и Тарасову захотелось выть. Выть, только не от боли в сердце, а от бессилия. Стакан звякнул об пол и разлетелся на мелкие осколки. Тарасов вздрогнул, открыл глаза и судорожно сжал в руке пузырек с сердечными каплями. — Всё, конец. — Он сдвинул осколки ногой под кровать и пошел к телефону. Медленно набрал «03» и, когда женский голос ответил: — Скорая, что у вас случилось? — нажал на рычаг. — Нет, я еще не сошел с ума, — он резко развернулся и оглядел комнату. Зачем-то подошел к книжному шкафу, и стал доставать оттуда книги, одну за другой внимательно изучая корешки. Но все было не то. Он резко дернул одну из полок и книги рухнули ему прямо под ноги. Он хватал их и снова отшвыривал в сторону до тех пор, пока не наткнулся на то, что искал. Сказки народов мира. Старая Танюшкина книжка. Большая, тяжелая в красивом синем переплете, которую подарила ей бабушка. Тарасов опустился прямо на ковер, сдвинул в сторону развал из разноцветных томов и погрузился в чтение. Чем дольше он читал, тем светлее становилось его лицо, и когда он перевернул последнюю страницу, на губах его блуждала странная улыбка. Теперь он знал.