The Saint Victim

Вера Отца.

- Муж мой, какие цели ты преследуешь? – царица вот уже минут сорок степенно вышагивала вокруг своего супруга, стараясь не расслаблять натянутую, словно тетива лука, спину. Всеотец, застывший на своём троне, точно каменное изваяние, даже не шелохнулся, услышав вопрос. В том, что речь её дошла до ушей Всеотца Фригг не сомневалась, он был слеп на один глаз, но не глух. Однако ответа всё не следовало. – Локи не… Твой сын не станет поступать так, как велит ему его палач. Мы все в полной мере познали степень его… одержимости. – ровный тон делал честь измученной «шалостями» сына матери. Однако не всегда она могла сразу подобрать верное определение поступкам оного и в такие моменты руки её независимо от её желания вжимались ладонями в бёдра, точно не зная за что ухватиться в панике. Наконец, прервав свой «обход», ворожея остановилась прямо напротив правителя и внимательным колким взглядом стала бередить морщины на лице своего мужа. Царь наконец изволил открыть глаз. В затянутом пеленой взгляде Фригг прочла сомнение. Один сам не до конца был уверен, ссылая предварительно клейменого сына в ненавистный ему мир. Но убивать чадо он не собирался. Пусть Локи сотворил множество злодеяний на чужих землях, но Асгард помнит своего предателя-принца. И помнит как отпрыска царской семьи, главенствующей над мирами. Не может властолюбие одного из божественных сынов перекрыть могущества и влиятельности правителя верховной братии Иггдрасиля. В конце концов, то, что по человеческим меркам равносильно захвату и порабощению, на землях асов лишь проказа. Разумеется, Всеотец наказал своевольного принца за предательство и разгром, учинённый в мире, находящемся под защитой громовержца и его семьи, но клеймение не могло изничтожить Локи. Так же, как и суд не мог выбить из него недавно упомянутую «одержимость». Именно по этим причинам царь решил приурочить наказание горячо любимого, но до колик в мёртвом глазу неразумного, младшенького к призванию в Асгард утерянных века назад эйнхериев . - Он должен понять, чего стоит его ненавистной семейке взращивать веками столь опасную мощь под собственным крылом. И если его детская обида столь велика, что туманом глупой безотчётной ненависти застилает ему глаза, да будет так. Этот юнец поймёт, какого держать в своих руках огонь смерть несущий, не давая ему ни затухнуть, ни разгореться. – Всеотец, отрешённо глядя в золотые своды, сдавленным тоном вещал жене свои домыслы. И красноречие играло ему на руку. Фригг не могла смириться с тем, что её любимец носил клеймо и был слаб, как никогда. Так, по крайней мере, казалось ей самой. Страшная участь, поджидающая нерадивого пасынка, кровавыми всполохами будила её каждую ночь вот уже неделю. А именно семь дней прошло с того дня, как заново отстроенный самим Локи (под строжайшим надзором, естественно) Бифрёст сверкнул перед глазами собравшихся асов и отправил преступника на каторгу туда, где он сам и учинил бедлам. Сын Бора знал, что делает. С тех пор, как Тор и Локи были детьми, ничего не изменилось. Они крушили – они же и отстраивали заново. И не было причин отказываться от этой методики воспитания сейчас, когда Один явственно ощутил всю непомерность гордыни мальца. Того нельзя было укротить, как Тора с его взрывным норовом. Ведь если старшего стоило разок вклинить чугунным лбом в стену его ошибок, и он всё осознавал, сокрушаясь повинными и извинениями, то младший всё делал и даже чувствовал в угоду своему эго, некогда решившему, что звание обманутого ётуна – повод для мести. - Но как он должен воспитать спящих богов, пока его сила сокрыта? Позволь, мой дорогой, напомнить тебе, как я кинжалом и огнём выжигала проклятые руны на спине своего сына! – недавно холодный, безучастно выдержанный тон богини обратился в женский праведный гнев. Если и была у асиньи слабость истинная, непреложная, то это её бесценный сын. За Тора мать не волновалась, она знала, что докучи упёртый престолонаследник с годами обретёт и должную мудрость, научится избегать чрезмерных вылазок с молотом и крикливыми речами. Но какова будет судьба Локи, она боялась представить. С детства не такой, как все, умудренный собственной отрешённостью, сын Лафея не слишком гармонично вписывался в образ Асгардской семьи. Вся его подноготная отторгала мир, присвоенный ему с пелёнок. Лишь внешне он не выделялся. Он намеренно бросал излюбленные занятия магией и шёл «на медведя» с тремя «мушкетёрами» и леди. Его не прельщала перспектива давить в себе энергию и довольствоваться мечом. Но пытаясь убедить самого себя в своей обыкновенности, принц задвигал подальше колдовское нутро и махал клинком, пока от сухости эфеса не кровоточили нежные маговские ладошки. Всё рухнуло в тот миг, когда приёмыш узнал, что он приёмыш. Что его многообожаемая семья взяла его как трофей, с которым в последствии можно будет войти в ледяной чертог и обменять его на благосклонность или даже раболепие. Так думал он, Локи. Но так ли это было на самом деле? Если бы эгоистичный принц смотрел чуть дальше своего носа, зрел в корень – то, возможно, разглядел бы, что несмотря на недосягаемость трона, он всё ещё в равной степени любим как матерью, так и отцом. И что уж говорить о брате… Громовержец был не прочь поиздеваться над младшим, но уж точно никогда не смог бы оставить того в беде. Их детские распри и шалости лишь роднили разнокровцев. Но если тугодумный Тор сумел, не вдаваясь в детали, а лишь следуя зову сердца, принять брата, то для Локи первая же проверка на вшивость оказалась фатальной. Однако, вернёмся к тому, на чём закончили. Асинья яростно вперила в единственный глаз обожаемому мужу недавний факт расправы над виновником торжества и стала с несвойственной ей в обычное время стервозностью, утирать горькие слёзы обиды. Один устало прикрыл око и, потерев переносицу, выдохнул. - Царица, не уподобляйся безрассудному сыну. Я не лишил его бессмертия, хотя мог и даже должен был. Я не лишил его силы, лишь урезал её на добрую часть. Я не сковал его цепями Фрейи и не отправил в Вальгаллу. Я даже не изгнал его. Лишь послал, как гонца и наставника. Он найдёт воинов-эйнхериев и раскроет их силу. Тогда я верну его. Иначе, пусть забудет о чертоге. Он будет учиться и учить. И я знаю, что рано или поздно его взлелеянная боль рассеется в тумане чужих забот. Он слишком много вложил в себя и свою историю. Слишком яро добивался истины. А получив её, не нашёл в себе сил, чтобы выдержать груз правды. Он расточителен из-за своего неоправданного высокомерия и непомерно разросшегося самомнения. Пусть испытает все тяготы мира, который хотел поработить, не вникнув в суть содеянного. Пусть поносит шкуру цепного пса, которым сделал меня на пару со своим неразумным братцем. Я привью ему чувство ответственности за себя и других. Раз хотел взойти на трон, то пусть станет достойным этого. Асы не потерпят ребячества от правителя. - Но он слаб, он не… - из последних сил отстаивала право сына на возвращение Фригг. - Довольно. Он будет в Мидгарде. Будет искать эйнхериев и обучать их. Будет делать это, будучи отрезанным от своей полной силы. И он возвратится вместе с воинами, когда раскроет их силу и свою сущность. – сурово пробасил донельзя распалившийся Всеотец. Увидев отголоски упрёка во взгляде любимой, он всё же смягчился. – Не проклинай меня, моя царица. Я не стремлюсь унизить сына Лафея. Я лишь верю и надеюсь, что Мой Сын образумится и вернётся домой. – Один тяжело поднялся с трона и медленно прошествовал к дверям. Фригг, колеблясь между своими иллюзиями и только что услышанным, опустив голову, понуро удерживала в себе желание пасть на мраморный пол и разрыдаться, точно простая человеческая мать. Один, остановившись в огромном проходе, повернул голову к жене. – Ты обвиняешь меня в жестокости и бессердечии к сыну, царица, но из нас двоих лишь ты эгоистично желаешь прибрать поближе неразумного ребёнка, не давая тому даже шанса на оправдание в глазах семьи. И в своих глазах. Ты не веришь в него, Фригг. – повелитель… нет. Отец в послебранной скорби отвернул лик от супруги и тяжелее прежнего вышел из тронного зала, оставляя слепую асинью наедине с размышлениями.