Судьба

Окрестности Лодзи. Этот край, как, впрочем, и вся Польша покорял своей красотой. Казалось, ей можно любоваться бесконечно, если бы не одно обстоятельство. Война. Хольгеру было двадцать три и, как он не старался, но все равно не мог заставить себя испытывать ненависть к этой земле. К этому солнцу, к лесу, к практически уничтоженной Варшаве… Он честно пытался, но не выходило. Звание лейтенанта он получил совсем недавно и сразу же получил назначение на оккупированную территорию, в Польшу. Он уже потерял счет километрам, которые он преодолел за последний месяц, разъезжая по разбитым дорогам. Что сделаешь – служба. У офицера абвера нет права жаловаться. - В этом районе в последнее время было совершено несколько подрывов поездов, отправляющихся на фронт, - отчитывался Дитрих Шульц, его заместитель. Он был гораздо старше, но по карьерной лестнице так и не продвинулся, но, кажется, его это нисколько не задевало, или он просто был слишком глуп, чтобы жаловаться на то, что у него, в отличии от его командира, нет отца генерала люфтваффе. Он с гордостью носил ефрейторские шевроны и был абсолютно счастлив, что его не отправляют на фронт. Сам Хольгер радости по этому поводу не испытывал. Чувство того, что где-то в далекой и ужасной России, в которой он никогда не был, гибнут солдаты, когда он, в тепле и комфорте, болтается по Польше, мучило его слишком часто. Пресловутый отец, который, якобы, помог ему продвинуться по службе, был слишком принципиален, чтобы это делать. Когда в тридцать девятом он, наконец, понял, что его восемнадцатилетний сын не влезет ни в один самолет, его чуть не хватил удар. Надежды на династию летчиков – истребителей рухнули при виде отметки в личном деле с цифрой метр девяносто четыре сантиметра. Второй раз к удару была близка мама, когда узнала, что ее сын теперь служит в разведке. Это было единственной помощью отца – ну не отправлять же наследника старинной аристократической фамилии на фронт. К тому же, в танк двухметровое тело юного барона уместить оказалось невозможно , а вариант с определением его в пехоту и вовсе не рассматривался. После получения звания (вызнавший через знакомых секретную причину повышения отец писал, что гордится) и отправления на восток, Хольгер писал только очень короткие письма маме - жив, здоров, погода нормальная. Ни мест назначения, ни слова о службе. Запрещено. - Я только не могу понять, почему из этого сделали трагедию, - продолжил Шульц, обмахиваясь фуражкой. - Расстреляли бы всю деревню и дело с концом. - Сомневаюсь, что партизаны в деревне, – задумчиво проговорил Хольгер. – Толку все равно не будет. Услышат - уйдут в другое место. И продолжат диверсии. - Вы правы, господин лейтенант. Из них нужно просто вытащить информацию. - За этим и едем. Уф, жара невыносимая. Ганс, остановись. Машина притормозила, и Хольгер вышел. У расположенного рядом колодца женщина наливала воду в ведро. - Налейте, пожалуйста, попить. - Он даже здесь не мог вести себя как хозяин. Сначала «пожалуйста» служанке в родовом поместье в Германии, теперь «пожалуйста» завоеванным народам. Отец был бы недоволен. – Воды. Полька выпрямилась, отпуская ворот колодца. Она оказалась не женщиной, – девушкой приблизительно одного с ним возраста. Она смотрела иначе, чем остальные девушки, с которыми он уже встречался в захваченных городах и деревнях, - в ее глазах не было страха. Приподняв брови, девушка оценивающе смотрела на высоченного светлоглазого блондина, словом, истинного арийца. - Воды, – повторил Хольгер, кивая на наполненное ведро. Девушка кивнула и взялась за ручку. Следующее ее действие было мгновенным: быстро подхватив ведро за дно, она окатила молодого человека с головы до ног и бросилась бежать. - Открыть огонь! – взвизгнул Шульц, выскакивая из машины. - Вот тварь! Господин лейтенант, вы в порядке? Вы не пострадали? - Я вроде не сахарный – от воды не таю, – усмехнулся Хольгер, доставая из рукава тонкий платок и вытирая лицо, - при всей курьезности ситуации ему в самом деле стало прохладнее. - Освежился, ничего не скажешь. Да прекратите вы стрельбу! Уже кроты в курсе, что мы в деревне. Он вернулся в машину, и их колонна двинулась дальше. Вездесущий Шульц быстро нашел дом старосты. - Проходите, садитесь. – Перепуганная женщина впустила их в дом. – Муж сейчас придет. Ох, Боже ты мой. Янек. - Она сдернула с печки растрепанного мальчишку. – Беги за отцом, скорее. Хольгер присел на зачем-то выдвинутый на самую середку комнаты табурет, подозвал переводчика – обер-ефрейтора и сказал ему несколько слов. - Женщина, дай полотенце, – на ломанном польском проговорил солдат. Хольгер только вздохнул – он сказал ему попросить, а не приказать. - Конечно. – Женщина засуетилась и вытащила из сундука расшитое полотенце, излишне почтительно, с каким-то раболепием протягивая его Хольгеру. – Возьмите, оно совершенно чистое. - Спасибо, – кивнул лейтенант, забирая его и вытираясь. Он успел привести себя в относительный порядок и даже пригладить ладонью мокрые волосы, когда дом влетел мальчишка, а за ним вошел грузный мужчина. Он тоже был весьма напуган приходом немцев. - Добрый…день, – выговорил он неуверенно, но по-немецки. Видимо, на этом его знания иссякли и он замолчал. - Скажи ему, что мы не расстреливать приехали, – проговорил Хольгер, обращаясь к переводчику. - У нас дела другого рода. - Мы здесь не чтобы убивать, - перевел обер-ефрейтор . – У нас особое задание. - Какие у нас тут задания… - промямлил староста. При таких габаритах его испуг делал его смешным. – У нас тихо. - А это уже не ваше дело, – проговорил переводчик. – От вас требуется только содействие. - Конечно, все что попросите. – Мужчина зашептал тихо, обращаясь конкретно к переводчику. – А чего ваш главный такой мокрый? - На въезде в деревню господина лейтенанта какая-то сумасшедшая окатила водой из колодца, – отрапортовал обер-ефрейтор. - Та это…того… - Староста замялся. – Ее того? - Кого вы собрались расстреливать? – спросил Хольгер, когда ему перевели предложение старосты. – Мы перевернем всю деревню, чтобы найти эту преступницу? Или, может, у вас тут кто-то конкретный обливает людей? - Нет – нет. - Вот именно. И мне больше заняться нечем, как с женщинами воевать. Найдите мне какой-нибудь дом, где я смогу жить. - И чтобы народу поменьше было, – от себя добавил переводчик. – Господин лейтенант не любит шум. Больше всего Хольгер не любил, когда люди пресмыкались, но решил ничего не говорить по этому поводу. У таких людей потакание старшим по званию в крови. - Это я сейчас соображу. - Староста задумался. - Пятеро…семеро…четверо… вот! У Вуйцеков! Их двое всего и дом хороший. - Господин лейтенант, он предлагает хороший дом, в нем только двое, но и их можно переселить куда-нибудь, – перевел обер-ефрейтор. – Только незадача… мне велено вернуться в Лицмамштадт. - А раньше сообщить было нельзя? – возмутился Хольгер. - Извините... Переводчик генерала в госпитале с язвой. - Понятно. Спросите у старосты, знает ли в деревне кто-нибудь немецкий. - Может, дочка Вуйцеков знает, – закивал мужчина, когда ему перевели. – Она городская, может, умеет по-вашему говорить. - Показывай где их дом, – распорядился переводчик. - Да тут он, близко. Хольгер встал и протянул хозяйке полотенце. - Спасибо. - Вам спасибо, – непонятно к чему пролепетала женщина. Немцы вышли из дома вслед за старостой. Путь в самом деле оказался недалеким. - Вона их дом. - Мужчина показал беленый домик с пестреющим цветами садиком. – Война, а они цветочки сажают. Тьфу, малахольные. Хольгер покосился на него, мысленно осуждая, но вслух вновь не говоря ни слова. Домик, совсем небольшой и совершенно непохожий на его родной особняк в Баварии, отчего-то сразу, даже снаружи показался ему очень уютным, гостеприимным, хоть он и знал с уверенностью - в нем ему рады не будут. Оставив старосту дома, Хольгер вместе со своим взводом направился к указанному дому. В саду, как и говорил мужчина, работала женщина, - ее проворные руки мелькали среди живописного ковра ярких, сладко пахнущих цветов, вырывая сорняки. - Эй, хозяйка, – крикнул переводчик. Женщина распрямилась и охнула, прижимая перепачканную землей руку к груди. - Скажи ей, пусть не боится, – велел Хольгер. - Не бойся, тебя не тронут, - проговорил обер-ефрейтор. - Господин лейтенант просто остановится в твоем доме. Тебе и твоей семье ничего не грозит. Женщина все еще молча таращилась на прибывших немцев. - Спроси про немецкий, – напомнил Хольгер. - Староста сказал, что твоя дочь знает немецкий. Это правда? - Правда, – кивнула женщина. – Знает. Хорошо знает. - Она поступит переводчиком к господину лейтенанту. - Вы... вы же ее не тронете? - попросила хозяйка, с ужасом взирая на высоченного немца. - Дочь не трогайте, меня…меня убейте. - Она просит не убивать дочь, - сообщил переводчик. - Убивать единственного человека, знающего немецкий? Мы не совершенные идиоты. - Ее не тронут, – проговорил обер-ефрейтор. – Обещаем, если она будет вести себя хорошо. - Она будет, – закивала женщина. - Прекрасно. Покажи дом. - Да, конечно. - Женщина показала на дорожку. – Сюда проходите. Распахнув дверь, она пропустила вперед хоть и незваных и нежеланных, но все же гостей. Хольгер еще на крыльце снял фуражку, но это не помогло - в дверях все равно пришлось пригнуться. - У нас косяки низкие, – пролепетала хозяйка. – У нас…таких высоких не было. - Это не страшно, - бросил Хольгер и осмотрелся. Домик был аккуратный, чистые полы, половики, стол с кружевной скатертью у окна. предчувствие не обмануло его - здесь в самом деле было чудесно, и он даже мысленно поблагодарил старосту за его выбор, сомневаясь, что его подчиненные сумели бы найти что-то похожее, - у обоих, вышедших из бедноты, была непомерная тяга к какой-то кичливой роскоши, порой совершенно ненужной и излишней. - Тут две комнаты, – объяснила женщина. – Большая и поменьше… - Господину лейтенанту нужна большая, – распорядился переводчик. – Вам выделят большую комнату, – добавил он, обращаясь к Хольгеру. - Мне подойдет любая, лишь бы она была отдельная, – отмахнулся лейтенант. - Отдельная нужна, слышишь! - Та, которая небольшая, она отдельная… - Только уберись там. – Переводчик уже добавлял многое от себя. – Не хватало ему еще в вашей грязи жить. Господину лейтенанту нужно лучшее. Дочь где? - Ушла за водой, – тихо ответила женщина. – Должна придти сейчас. Вот и пришла… – улыбнулась она, слыша, как хлопнула дверь в сенях. Дверь в дом открылась, и солдаты расступились, впуская девушку с ведром воды. - Она! – крикнул Шульц, и на девушку сразу же уставились дула автоматов. Женщина вскрикнула и закрыла лицо руками. - Стоп! – Хольгер движением руки заставил солдат опустить оружие. – Добрый день. Девушка молча смотрела на немца, сжимая ручку полного ведра. - Заберите у хозяйки воду, я не хочу еще раз промокнуть, – попросил лейтенант, и стоящий ближе всего к ней солдат ухватился за ведро. Девушка не сдавалась, и, уцепившись за ручку, тянула к себе. Потасовка закончилась предсказуемо: ведро накренилось и его содержимое выплеснулось прямо на сапоги Хольгера. Девушка криво усмехнулась, ее мать потеряла остатки краски на лице, постарев за мгновение на десяток лет. - Да что ж за день сегодня. – Хольгер устало стряхнул воду с сапог. – Краузе, - обратился он к солдату, все еще растерянно держащему ведро. - Сходите к колодцу и принесите воды. Солдат кивнул и исчез в дверях. - Ппростите, – пролепетала женщина. – Она не нарочно. - Ваша дочь обливает господина лейтенанта уже второй раз, - строго отчеканил переводчик. – И в первый раз она это сделала совершенно осознанно. Это переходит все границы. - Не может быть! Анита, это правда? Девушка не ответила, продолжая буравить взглядом лейтенанта. - Извинись немедленно, – велела хозяйка. – Живо. Вид у девушки стал еще более хмурый. - Она извинится, господин лейтенант, – проговорила женщина. – Хотите, я извинюсь за нее? Она рухнула на колени. - Нет, встаньте. Встаньте! – замотал головой Хольгер, жестами призывая ее подняться. – Обер-ефрейтор, скажите чтобы она встала. - Встань немедленно! Женщина кивнула и поспешно поднялась на ноги. - Можете быть свободны, – проговорил лейтенант, обращаясь к подчиненным. - Найдите себе ночлег, но местных не трогайте, слышите! Это приказ. Услышу хоть одну жалобу на ваше поведение – разберусь лично. Шульц - завтра в восемь сбор у дома. Все. Ефрейтор послушно кивнул и буквально вытолкал солдат из дома. Хольгер остался наедине с хозяйками. - Мне сказали, вы знаете немецкий, - обратился лейтенант к девушке. Она все еще стояла у двери, так же издевательски осматривая его. Но в ответ не сказала ни слова. - Она знает, господин лейтенант, – ответила за дочь женщина. – Она просто стесняется. Анита, скажи что-нибудь. - Боюсь, ему не понравится то, что я скажу, - сквозь зубы прошипела девушка. - Анита, пожалуйста! - Отправляйтесь домой, - бросила брюнетка по-немецки, обращаясь к Хольгеру, и прошагала мимо него. – Я призналась ему в любви, мама, - шипящим и довольно громким шепотом обратилась она к матери. - Ты довольна? Она скрылась за занавеской, прячущую от посторонних глаз часть комнаты за печкой. Женщина выдавила из себя вымученную улыбку. - Присаживайтесь. – Она подбежала к столу и выдвинула стул. – Вы голодны? Молочка хотите? Я пока приготовлю что-нибудь. Хольгер кивнул, улыбнувшись ей в ответ. - Мама, я перебью всю посуду, если ты будешь кормить немцев, – отозвалась из-за занавески Анита. - Молчи, глупая. Иди, приберись в комнате и постели свежее, слышишь? - Не пойду. - Извините, - проговорила женщина и бросилась за занавеску. Некоторое время оттуда доносился шепот, потом что-то звякнуло, и девушка вышла. - Разрешите пойти стелить постель, Ваша Светлость, - присев в неумелом реверансе, проговорила она и прошла в соседнюю комнату. - Анита, прекрати, – отчаянно зашептала мать. – Они тебя… - Пусть расстреливают, – отчего-то по-немецки крикнула девушка. – Это будет забавно. - Ох… Вот молоко. - Женщина поставила перед Хольгером кружку и налила из крынки молока. – Пейте. Оно свежее. - Спасибо, – кивнул молодой человек. Молоко оказалось очень вкусным, и ему хотелось сказать об этом до смерти перепуганной хозяйке, но он не мог. - Вот, еще выпейте. – Она налила опустевшую кружку. – Вы вон какой большой, вам много надо…. Хольгер подавил смешок и снова принялся за молоко. Очень скоро в комнате вновь появилась Анита. - Прошу, Ваша Светлость. – Она снова присела. – Спальня готова и даже духа там нашего не осталось. - Спасибо, – кивнул Хольгер хозяйке, поднимаясь со стула. - Родная, что он все «данке» да «данке»? - спросила женщина, умоляюще смотря на дочь. – Чего он хочет? - Спасибо он говорит, - ответила Анита едко. – Вежливый фашист. - И вам спасибо. - Хольгер подошел к девушке. – И обещаю – вас никто не тронет. Она ничего не ответила, молча пройдя за печку. - Пойдемте. - Хозяйка показала на дверь, ведущую в соседнюю комнату. Спальня была небольшая, но чистенькая и очень уютная. Кровать, застеленная белоснежной постелью, небольшой столик возле окошка. Очень много кружева : скатерть, занавески, накидки на подушках . «Наверное, были состоятельными до войны», - подумал Хольгер. - Спасибо, – вновь кивнул он. - Ой, да не за что. - Женщина покраснела. – Ааа… давайте я посушу. – Она подергала рукав своей блузки. – Мундир. - Да, конечно. – Хольгер выложил на стол еще нераспечатанные письма, записную книжку, еще кое-какие вещи. Снял китель и протянул его хозяйке. - Благодарю вас. – Ему вдруг стало смешно. За сегодняшний день он произнес «спасибо» уже десяток раз. Благодарность за то, что они вынуждены принимать его и потакать его прихотям. - Я..я пойду. – Женщина попятилась к двери. – Надо же, вежливый какой. Она вышла, и Хольгер тихо усмехнулся. С другой стороны это было печально – местные совершенно не были знакомы с вежливостью немцев. Большинство солдат и офицеров не обременяли себя такими словами, как «спасибо» и «пожалуйста». «Сынок, в следующий раз обязательно скажи Лоре «спасибо», когда она поможет тебе одеваться, понятно?» - вспомнились ему слова матери, сказанные когда-то очень давно. - «И обязательно говори «пожалуйста» когда что-нибудь просишь» «Мария, он не должен ничего просить у прислуги», - строго отвечал ей отец. – «Он будущий хозяин, он должен приказывать» «Не говори глупостей, Хельмут», - спокойно поддерживала маму бабушка. – «На страхе ничего не построишь. Тебя будут ненавидеть и только. А на доброте можно построить уважение». Бабушка говорила это не ради противоречия своему зятю – она действительно так думала. Она прекрасно относилась ко всем служащим поместья, не забывала справиться о здоровье их родных и близких, делала подарки на праздники. Так же она воспитала и свою дочь – мать Хольгера, и его самого. В тридцать седьмом она умерла – и поместье погрузилось в темноту. Слуги в черном с опухшими от неподдельных слез глазами как тени перемещались по дому, ее надгробная плита в фамильном склепе к к утру дня после похорон утопала в цветах - простых, неприхотливых, как и благодарность тех людей, для которых она сделала много добра. То, что бабушка не дожила до вторжения в Польшу, теперь казалось божьей милостью, – она бы этого не перенесла. - Позови господина лейтенанта, – прогремел из большой комнаты голос. Хольгер не стал дожидаться хозяйку и вышел сам. - Что за крики? – осведомился он у своих солдат, стоящих в дверях. – Тут нет глухих. - Извините, господин лейтенант. - Что случилось? - Вода, господин лейтенант. - Солдат протянул ведро. - Поставьте, хозяева заберут. Что-то еще? - Ваши вещи, господин лейтенант. – Другой солдат протянул ему его чемоданчик. – И паек. - Да, конечно. Оставьте и можете быть свободными. С грохотом опустив на пол коробки, солдаты вскинули руку в традиционном приветствии и вышли. Хольгер вернулся в комнату. Солнце еще было высоко, и он решил пока прочитать письма из дома. Пришли они чуть ли не неделю назад, но на них почему-то не хватало времени. «Здравствуй, мой Зигфрид», - начиналось письмо от Берты, невесты Хольгера. Девушка обожала использовать в речи и письме до нелепости напыщенные эпитеты и метафоры. «Песнь о Нибелунгах» была третьей ее любимой книгой после Библии и «Майн Кампф» Гитлера. Берта было одержима идеями фашизма, состояла в «Союзе немецких девушек» и жила по принципу «Немцам нужна земля – миру придется потесниться». Они были помолвлены с ее рождения. Хольгеру тогда было два, и его, разумеется, никто не спрашивал, – все решили их отцы, дружившие с незапамятных времен. Они наверняка были бы уже женаты, если бы не война. В тридцать девятом шестнадцатилетняя Берта заявила, что тоже отправляется на фронт. Она воображала себя новой Матой Хари, представляла как будет одним взглядом покорять врагов-мужчин и стрелять из пистолетов, обязательно с двух рук. Благо, это желание у нее быстро прошло, и она перешла на увлечение платьями, прическами и туфлями. Все письма пестрили многочисленными описаниями «той замечательной ткани, что она купила на прошлой неделе» и «прически, которая милая Хелена сделала ей вчера». Последнее время к описанию нарядов стали добавляться рассказы о «чудесном ковре, который прекрасно будет смотреться в гостиной» и «тигровой шкуре, что замечательно будет повесить над камином». Дальше следовали недвусмысленные намеки на то, что в Чехословакии производят прекрасное стекло и, если будет возможность, ему неплохо бы привезти несколько вазочек для их будущего дома. Пары – тройки десятков будет вполне достаточно. Это письмо Хольгер отложил, осилив только полстраницы. Все равно ничего нового Берта не написала, а перечитывать все в тысячный раз ужасно не хотелось. Он развернул письмо от матери. «Здравствуй, сыночек», - писала мама своим мелким аккуратным почерком. – «Надеюсь, у тебя выдался перерыв в твоих ужасно секретных делах и ты смог прочитать мое письмо. Здоров ли ты? Цел? Отец говорит, что все в порядке, но не говорит где ты. Мне бы достаточно было намека, что ты не в России, что тебе ничего не угрожает….» Такой была его мама, беспокоящаяся о других больше, чем о себе. В письме ни слова о ее здоровье – только отец и он сам. Иногда проскальзывает Берта, но в основном сухо и безрадостно – мама ее не любила и не одобряла. «Хольгер, родной, пиши почаще», - просила мама, заканчивая письмо. – «Я просила отца похлопотать о твоем отпуске, но он сказал, что сейчас на фронте тяжелое положение и никто не может позволить себе расслабляться. Это очень печально. Береги себя. Да сохранит тебя Бог. Люблю, мама» - И я тебя люблю, мама, - шепнул Хольгер, аккуратно складывая письмо. Ответ матери он решил написать незамедлительно и, достав из чемодана письменные принадлежности, принялся за письмо. Но на половине ему помешали - за стеной зазвучали голоса. Хольгер не служил бы в разведке, если бы его это не заинтересовало. Оставив свое занятие, он подошел к стенке. - Анита, не груби ему, я тебя умоляю, - тихо просила хозяйка. - Мама, он фашист, - отвечала ей дочь. – Я не собираюсь с ним любезничать. - Пожалуйста, тише! - Да какая разница, он все равно не знает польского. Мама, я не хочу жить в одном доме с немцем. Я лучше поживу в лесу, пока он не уедет. - Ты нужна им, ты язык знаешь. Они тебя не отпустят так просто. Все равно найдут. - Не найдут, – фыркнула девушка. – Все равно - на немцев работать не буду. - Это не работа, милая. Только переводи. Тебя же не расстреливать заставляют. - Я не уверена, что на этом все остановится. - У него добрые глаза, Анита. Он совсем молоденький. - Это ничего не меняет. Он – фашист. И я не знаю, как ты можешь к нему нормально относиться. - Я просто не хочу, чтобы тебя убили, – проговорила женщина устало. - Для этого я готова делать все, что угодно. Входная дверь хлопнула и через некоторое время в печке затрещали дрова. Хозяйка неслышно управлялась по кухне, а Хольгер вернулся к письму. «Бабушка была права, мама», - написал он. – «Страх - плохое оружие. В результате все нас ненавидят, не разделяя на тех, кто причинил им зло и тех, кто никого не убивал…» За письмом он не заметил как стемнело. Его не тревожили – наверное решили, что он уже лег. Спать пока не хотелось и Хольгер решил выйти во двор подышать. На узкой кровати у стены спала хозяйка. Вцепившись в край одеяла, она хмурилась - очевидно, даже во сне ее не оставляла тревога. Молодой хозяйки видно не было и лейтенант, стараясь не споткнуться о все еще стоящие у входа коробки, приоткрыл дверь и вышел на улицу. У порога на лавочке сидела Анита и что-то вязала. Луна светила ярко и давала достаточно света для работы. - А что вы вяжете? – осведомился Хольгер, приваливаясь плечом к крыльцу. Девушка вздрогнула и подняла на него глаза. - Салфетку, – ответила она сухо и снова склонилась над рукоделием. - Так скатерти и занавески – ваша работа? Очень красиво. - Кое-что бабушкино. - А вы не могли бы мне связать что-нибудь? Анита снова мельком взглянула на него, - враждебно, с обидой. - Забирайте все, что хотите. - Я не хочу забирать. Любая работа стоит денег, ваша – тем более. Хольгер присел рядом, но девушка быстро отодвинулась от него подальше. - Я хотел отослать маме подарок, – вздохнул он. – Ну, нет так нет. Анита, а почему вы не забрали коробки от двери? - Они не наши, - ответила девушка. Спицы в ее пальцах мелькали, сливаясь в одно целое. - Их принесли, чтобы было из чего готовить мне еду. И вы тоже можете брать оттуда все что угодно. - Нам не нужно. Мы не голодаем. - Ладно, я поговорю с вашей мамой. Как ее зовут? - Мария. - Правда? - Хольгер улыбнулся. – Мою маму тоже зовут Мария. Анита промолчала. - А ваш отец? Он на фронте? - Отец погиб в самом начале войны при бомбежке Лодзи, - сообщила девушка. - Это не вы случайно разбомбили наш дом? - Точно не я. Меня не взяли в авиацию. Из-за роста. - Какое горе. - Да нет, не очень. Я предпочитаю воевать с солдатами. - Хольгер поднялся на ноги, понимая, что разговора не получится. – Доброй ночи.