Призраки прошлого

— Сэ-э-эм… — так жарко, а простыни дешевого мотеля натирают кожу. Солнце проникает сквозь потертости на некогда тёмно-изумрудных занавесках, роняя блики на выцветшие жёлтые обои. Их блеклый цвет делает воздух ещё более удушливым, и слабый кондиционер не справляется со своей работой. — Сэмми… Но Сэма не отвлечь от ноутбука. Приглушённое бормотание телевизора наполняет комнату взрывами смеха какого-то ситкома, и Дин мается от безделья. Монотонное клацанье кнопок врезается в сознание, и он прибавляет звук, а Сэм ниже склоняется к ноутбуку. Дин со вздохом переключает канал, а потом ещё раз и ещё раз, не задумываясь о том, что происходит на экране, а просто развлекаясь какофонией звуков и бровями брата, сходящимися к переносице. — Дин… — стул скрипит, когда Сэм расправляет плечи. — Предлагаю сделать перерыв и сгонять за пивом, — с довольной улыбкой Дин вращает в руках пульт от телевизора. — И за пивом побегу я? — улыбка на лице Дина становится непозволительно широкой. — Я же ранен! — он возмущённо указывает на перебинтованную ногу, и Сэму нечего возразить. Последняя охота на гулей потрепала Дина, оставив с располосованным бедром, тридцатью швами и покрытым синяками телом. Но он легко отделался — импозантная гули внушительного возраста рассмотрела в нём прекрасный объект для спаривания, затащив в старый кладбищенский склеп. Однако Сэм подоспел вовремя, и дама осталась без головы, а Дин — с растущим комплексом неполноценности. — Ты можешь взять малышку, — Дин закидывает руки за голову и поражается собственной щедрости. — Бар напротив… — А пиццерия в двух кварталах, — ему казалось, что сильнее нахмуриться уже невозможно. — Я ранен! … и голоден. Сэм со вздохом подхватывает со стола бумажник и демонстративно берёт ключи от импалы. Он всё ещё надеется, что нездоровая привязанность брата к машине его остановит. Но ворвавшийся в окно порыв тёплого воздуха нарушает его планы. — Захвати пару журналов… — рука Сэма соскальзывает с дверной ручки, когда он резко оборачивается к Дину. — Может тебе ещё и подрочить? — Нет, но ты можешь проводить меня до ванной. Дин ухмыляется, а Сэм раздражённо захлопывает дверь, но это лишь наносное — модели поведения, которым они следуют, когда им есть, что скрывать; когда гложущие их мысли готовы прорваться наружу; когда они не успевают спасти тех, кто мог быть спасён. Им нечего сказать друг другу, потому что слова утешения не вернут потерянной жизни, а все заверения, что в случившемся нет их вины, не избавят от этого чувства. Так проще — делать вид, что всё в порядке, пока саднящее недовольство собой не впитается в удалённые уголки сознания, сливаясь с другими призраками прошлого, обращающимися в густую разрастающуюся тень, которую однажды они не смогут удержать, и она прорвётся наружу оглушающим безумием. Дина одолевает скука, и в такие моменты он срывается на Сэма или начинает думать о всякой ерунде вроде смысла жизни. Им срочно нужно найти новое дело, потому что он готов терпеть боль, но не меланхолию, высвобождающую воспоминания, которым нет места на поверхности сознания. Не сожалеть о прошлом и не думать о будущем — он с детства усвоил это правило. Жесткие простыни натирают покрытую испариной кожу, а туго забинтованная повязка врезается в свежие швы. Дина мучает жажда, но он не хочет идти ни за водой, ни за обезболивающим. Он ждёт Сэма. Пусть тот уткнётся носом в ноутбук, а Дин уставится в экран телевизора, но оба будут знать, что стоит им заговорить, и их голос наткнётся на чьи-то уши, а не на голые стены комнаты. Душно. Дин вытирает пот тыльной стороной ладони и косится на сломанные часы. Ему кажется, что дело не в поломке, а в том, что время действительно замерло. Его ад выглядел бы именно так: пустой номер дешёвого мотеля и его голос, вязнущий в безмолвии остановившегося времени. Хочется выпить — он всегда заполняет паузы в потоке сознания дурманящим опьянением, чтобы не слышать въедливый голосок внутреннего «я», который неустанно нашёптывает ему всё то, чего он знать не хочет. Но Дин представляет укоризненный взгляд Сэма, потом он представляет его понимающий взгляд, и раздраженно переворачивается на бок и обнимает подушку. Дверь распахивается, и сквозняк холодит разгорячённую кожу так, что Дин забывает о своем раздражении. — Оставь на время открытой, — бормочет он, блаженно прикрывая глаза, а потом недоверчиво спохватывается. — Ты поставил детку в тень? Сэм кивает, и расслабленный Дин снова роняет голову на подушку, а колючие кончики перьев щекочут шею. — Пекло, — взъерошенный Сэм ставит пиво на прикроватную тумбочку, но Дин не испытывает должной благодарности. — Оно же тёплое! — он возмущённо протягивает бутылку, словно Сэм должен с этим что-то сделать. — Ты хуже занозы в заднице… — Если бы я побывал в твоей заднице, ты был бы совершенно иного мнения. Сэм не реагирует - он привык к таким заявлениям. Он лишь открывает бутылку, чтобы глотнуть воды, а уязвлённому его равнодушием Дину ничего не остаётся, как смириться с тёплым пивом. Он тянется к пульту, чтобы вновь включить телевизор и специально прибавляет звук, но Сэм не поддаётся на его провокации. Он возвращается за стол, и между ними вновь повисает молчание. Ветхая занавеска взвивается выше в вихре сквозняка и опадает призрачной вуалью с тающим порывом ветра. Дин неторопливо потягивает пиво и смотрит на брата. Тот многое перенял от матери: овал её лица с высокими скулами и чуть курносый нос, но линия губ и форма подбородка достались ему от отца. И это хорошо, потому что с длинными волосами он походил бы на нескладную девчонку. Нога начинает ныть и Дин садится на кровати, чтобы немного ослабить повязку. Его изводят и скука, и боль, и жара, но он ничего не хочет с этим делать, погружённый в странную апатию. В груди скребётся неприятное чувство, и он не знает, чем его заглушить. — Тебе принести обезболивающее? — Сэм старается скрыть своё беспокойство, но Дин лишь качает головой. Он не хочет пить таблетки, потому что не хочет, чтобы боль исчезала. Сейчас это единственное, что стоит между ним и его взбунтовавшимися воспоминаниями. Ему бы хотелось пойти в бар, чтобы ввязаться в потасовку или, может, подцепить девчонку, но ещё полдень, и Сэм явно не одобрит подобные выходки. И Дин снова начинает на него злиться, методично переключая каналы. — Ты не мог бы сделать телевизор тише, — Сэм не выдерживает уже через пару минут. — Если бы его единственной целью не было позлить тебя, то, пожалуй, мог бы. Дин продолжает щёлкать кнопками, даже не вслушиваясь в отрывистое бормотание телевизора. — …нападение Хирурга…подарит вам комфорт и лёгкость…изысканное наслаждение… — Назад! — Сэм подрывается с места и отбирает пульт у Дина, который пытается сообразить, что именно от него хотят. — Что ты… — Тише! ., — Сэм быстро переключает каналы, напряжённо всматриваясь в экран телевизора. — … трагичную историю Элис Уолпол, убитую в Лас-Крузес несколько месяцев назад, такая же участь постигла и жительницу Арчер Сити, Амелию Стюарт. Значит ли это, что жестокий маньяк-убийца расширил территорию своего действия, и теперь никто из жителей Соединённых Штатов не может быть спокоен? Власти не дают никаких комментариев. — Помнишь случай в Санта-Фе? — Сэм хмурится, пытаясь что-то вспомнить, и Дин просто мотает головой, чтобы ему не мешать. — Дело матери-детоубийцы. Сэм выключает телевизор, спешно возвращается к ноутбуку, и его пальцы бегло скользят по кнопкам. — Кристина Дэйл, — он вздрагивает всем телом, когда натыкается на нужную статью, — она заявила, что её сына утопил призрак. Бобби говорил, что Джексон занимался этим делом, но ничего не обнаружил, — Дин несдержанно фыркает, но придерживает свои комментарии. — Я только читал про Лас-Крузес, где был аналогичный случай. Эмили Шнейдер госпитализировали после убийства её шестилетнего сына, потому что она заявляла, что это дело рук призрака, которого подослал к ней дьявол. — Не думаю, что последний в этом замешан, — Дин пытается здраво оценить ситуацию, а не цепляться за призрачную возможность некого подобия дела. — Посмотри, где ещё находили жертв этого… Хирурга, — он неприязненно выплёвывает ненавистное слово, — что за идиотское прозвище! — Уже… — Сэм победоносно щёлкает пальцами. — Нашёл! Нападения Хирурга начались ещё в Мексике, и в Сьюдад-Хуарес Алишу Мартинес признали невменяемой после утопления шестилетнего сына. Она заявляла, что пыталась спасти ребёнка, но невидимые руки удерживали его под водой. — Чёрт! .. — раздражённо вздыхает Дин и садится на кровати, потирая ноющую ногу. — Эти убийства — дело рук ублюдка, но ублюдка не нашего профиля… — Мальчики одного возраста во всех этих городах… — До Арчера часа четыре, — Дин не даёт Сэму закончить – если есть хоть какая-то вероятность, что в убийстве детей замешана сверхъестественная тварь, то он отправит её прямиком в ад. — Утопления и маньяк… Где связь? — Сэм в замешательстве. — Не знаю. Проверим место последнего преступления и попытаемся понять? — глаза Дина загораются, и ему почти стыдно за предвкушение, которое он испытывает перед очередной охотой. — Там ошивается ФБР… — Подождём, пока жара спадёт, доедем к ночи, — Дин открывает пузырёк с таблетками, едва не рассыпая их по одеялу — необходимость в боли оказалась исчерпанной. — Не думаю, что копы будут пасти дом ночью. *** Перед глазами Кастиэля вспыхивает красный сигнал светофора, но он тормозит у самого перекрёстка так, что машину встряхивает. Он устало разминает мышцы шеи, а потом хлопает себя по щекам, чтобы немного прийти в себя. Голова разрывается от тупой боли, и глаза слезятся, но ему уже не помогают ни кофе, ни таблетки. Его организм так измотан, что даже в эту жаркую летнюю ночь его руки остаются холодными. Ему всегда тяжело давались опознания, особенно такие, когда родственникам нельзя показать изувеченное лицо жертвы. Они выискивают на холодном теле свидетельства жизни, пока в их глазах полыхает непоколебимая надежда. Ведь татуировка на предплечье могла быть не только у их дочери, как и родинка на бедре, а кончик шрама на колене и вовсе изогнут в другую сторону. Но силы всё равно оставляют их вместе с надеждой. Кастиэль вздрагивает, когда слышит сигнал позади, а светофор слепит глаза зелёным светом. Он на мгновение опускает веки и небрежным движением руки включает первую передачу. Ночь тёплая, но на улице нет никого кроме патрульных машин и мобилизованных групп добровольцев. Шериф прекрасно знает своё дело и печётся о безопасности городка, поэтому жители верят каждому его слову. И сейчас в городе объявился опасный чужак, которого они собирались отыскать. Все смотрели на Кастиэля с затаённым ожиданием, но он ничего не мог сделать, сколько бы бессонных ночей не провёл, раз за разом пересматривая выученные наизусть дела. — Кто же ты? .. — шепчет он в пустоту, но она привычно отвечает молчанием. Кастиэль провёл сотни часов, изучая это дело, анализируя каждый шаг субъекта и пытаясь проникнуть в его мысли так, что иногда ему казалось, словно он видел его призрачное отражение в зеркале. Но он не мог отыскать и следа. Средства массовой информации прозвали убийцу Хирургом, и в чём-то они не ошиблись. Он работал со скрупулёзной точностью, не оставляя ни улик, ни свидетелей. Вот только базы данных студентов медицинских университетов молчали, и Кастиэль был уверен, что у него не было профильного образования. Он пытался понять его мотивы, почему именно нож, почему именно эти женщины, почему субъект уродовал их лица? Жертва насилия и унижений? Для Кастиэля он был не просто свихнувшимся ублюдком, а человеческой жизнью, прошлое которой определило его настоящее. Но он не мог приблизиться к разгадке. Кто же умирал раз за разом: его мать, сестра, может, девушка? Кастиэль недели проводил в архивах, глотая пыль со старых отчётов социальных работников, но у него до сих пор не было зацепки. О большей части случаев насилия правоохранительным органам ничего не известно. Он охотился за призраком, охваченным кошмарами прошлого. Ему лучше других было известно, что старые эмоции похожи на натянутые в душе струны, и случайные события, наполненные знакомыми образами и словами, могли заставить их зазвучать. Может, он не хотел убивать, но срывался как животное, которого когда-то мучили и истязали, испытывая раскаяние после, когда пелена спадала с глаз, а затмевающие сознание голоса переставали кричать. Он осторожно укладывал руки жертв на груди в молитвенном жесте, а рядом с телами в растекающейся луже крови всегда были видны следы его коленей — он молился вместе с ними за упокоение их душ. Душно. Усталость сковывает каждую клеточку тела, а слепящий свет фонарей отзывается в голове вспышками острой боли, но это даёт Кастиэлю возможность не потерять концентрацию. На него возложена слишком большая ответственность, чтобы он мог позволить себе сон; слишком большие надежды, чтобы он мог позволить себе подвести и людей, и этого заблудшего человека, который стал его тенью. Он издали замечает оцепление и останавливается в отдалении, чтобы глотнуть воды. — Сюда нельзя, не видите оцепление? — его останавливает один из стажёров, худощавый парень лет двадцати трёх с щетиной на лице, которая должна придавать ему солидности, но у Кастиэля нет ни сил, ни желания объясняться с ним, а документы остались в пиджаке. — Пропусти его, Майк, — басовитый голос заставляет юнца вытянуться по стойке смирно, а на плечо Кастиэля приятной тяжестью опускается тёплая рука шерифа. — Отвратно выглядишь, сынок. Кастиэль натянуто улыбается и расправляет плечи, чтобы не показывать свою усталость, потому что не только он работает без сна и отдыха, и он третий год ведёт это дело, но каждое новое убийство не даёт практически никакой информации. — Что произошло? — срывающийся голос выдаёт его состояние. — Я оставил своих ребят наблюдать за домом, — Кастиэль старается слушать внимательно, но красные всполохи проблескового маяка заставляют его хмуриться от боли. — И вон те два клоуна заявились на место преступления, сказали, что репортёры, — Кастиэль видит в патрульной машине силуэты мужчин, пока внезапно короткий сигнал сирены не застилает его слезящиеся глаза пеленой, но он лишь старается дышать глубже. — Никаких документов, но они говорят, что работают на какой-то портал, охотники за привидениями, чёрт бы их побрал. Либо на самом деле идиоты, либо как-то замешаны. — Я проведу допрос, — коротко отвечает Кастиэль, это был единственный способ узнать, что собой представляют эти двое. И либо они дадут ему новую зацепку, либо действительно окажутся одними из тех, кого влекут призраки или трофеи, которые задорого можно продать на eBay. — Ан-нет, Джим, — крепкая ладонь шерифа заставляет его остановиться, и он грозит ему толстоватым пальцем. — На тебе лица нет. Тебе нужно отоспаться, а эти балбесы никуда не денутся, — Кастиэль ничего не успевает возразить, как мужчина отбирает у него ключи и манит рукой ретивого стажёра. — Майк, отвези агента Новака домой. — А потом? — неуверенно спрашивает мальчишка, снова вытягиваясь перед ним по стойке смирно. — Потом снова сюда, — шериф повышает голос, но в нём нет злости — лишь покровительственные нотки. — Бородёнку отрастил, а ума не прибавилось. Кастиэлю кажется, что стажёр всё же отдаст честь, но тот лишь кивает и уносится к его машине. Когда-то и он был таким мальчишкой, только окончившим академию в Квантико, но Майку повезло, что рядом с ним оказался пример шерифа Томаса, человека простого и лишённого честолюбия, желающего лишь служить делу, которое он считал правильным. Кастиэль же служил для того, чтобы сбежать от собственных призраков, как и все те, кто работал вместе с ним. Но никому ещё не удавалось скрыться от своего прошлого, и все они сгорали. Предстояло сгореть и ему. — Другое дело, — Кастиэль не возражает, и шериф улыбается, как-то по-отечески трепля его по плечу. — Спасибо, мистер… — Джон, к чёрту все эти формальности, — он машет рукой, а потом хмурится, чтобы напустить на себя суровый вид. — Ты мне нужен завтра, отдохнувший и готовый к работе, — в приказном тоне отрезает шериф, а Кастиэль улыбается в ответ. — Спасибо, Джон, — покорно повторяет он, думая о том, что о нём давно никто не заботился, уже как одиннадцать лет. *** Дорога петляет в переулках, и машина то разгоняется, то сбавляет ход на поворотах. Кастиэль всматривается в мелькающие силуэты домов, но они расплываются перед его закрывающимися глазами. Он старается ни о чём не думать, но в его голове звенят обрывки фраз и строчки из разнообразных отчётов, какофония слов и звуков, беспорядочно сменяющих друг друга. Его мозг всё никак не хочет прекращать работать, пусть это и единственное, чего сейчас желает Кастиэль — не думать. — Агент Новак, — прикосновение к плечу заставляет его вздрогнуть и распахнуть глаза. Городок небольшой, и дорога до мотеля занимает не более десяти минут, но он всё равно успевает погрузиться в дрёму. — Мы приехали, — осторожно сообщает стажёр, неуверенный, что может спросить больше. — Спасибо, — Кастиэль подхватывает пиджак и папку с непрочитанными бумагами, собираясь разобрать их перед сном, когда его останавливает нерешительный голос. — С вами всё в порядке? — Майк мнётся, но выглядит действительно обеспокоенным. — Всё хорошо, Майк, — Кастиэль заставляет себя улыбнуться. В любой другой день он был бы тронут заботой совершенно незнакомого ему парня, но сейчас он слишком устал и просто хочет от него избавиться. — Возьми машину, заедешь за мной утром. — Спасибо, — Майк расплывается в широкой улыбке. — Спокойной ночи, — Кастиэль избавляет себя и от лишнего беспокойства: так он будет уверен, что с мальчишкой ничего не случится, потому что разгуливать ночью одному в городе, где действует маньяк — не лучшая мысль. — И вам, сэр… — это звучит уже в его спину. Кастиэль отвечает коротким взмахом руки на приветствие портье и поднимается в номер, стараясь не смотреть в сторону кровати, которая магнитом притягивает его тело. Ветер колышет занавеску, и комнату наполняет лёгкий запах цветов, высаженных под окнами. На улице тихо, не слышно даже стрекотание кузнечиков в высокой траве, которые не давали Кастиэлю уснуть в первую ночь в этом городе. Листья на деревьях лениво шевелятся в порывах слабого ветра, и духота больше не кажется такой удушающей, словно мир замер в ожидании надвигающейся грозы. Кастиэль лишь шире распахивает окно, вдыхая потяжелевший воздух полной грудью, и садится за стол, чтобы пролистать бумаги. Он честно всматривается в плывущие перед глазами буквы, пока не ловит себя на том, что уже несколько минут смотрит на одно единственное слово. Наверное, человеческим силам есть предел, и Кастиэль признаёт, что от его попыток поработать ещё немного не будет никакого толка. Со вздохом он собирает в кучу бумаги, цепляясь взглядом за призрачный танец занавески, и отодвигает папку в сторону. Он сможет прочитать их по дороге в участок, раз Майк заедет за ним утром. Кастиэль включает свет в ванной комнате и устало опирается на раковину, чувствуя под ладонями холодный кафель. На него смотрит его собственное измождённое отражение с мешками под лихорадочно горящими глазами, пересушенными губами и грязным воротом рубашки. Его манжеты такие же тёмные, и Кастиэль расстёгивает пуговицы, чтобы стянуть с себя рубашку и бросить на корзину с бельём. Воздух ванной холодит разгорячённую кожу, и он только тогда включает воду, чтобы сполоснуть лицо. Шорох заставляет его вздрогнуть, но это всего лишь усилившийся порыв ветра, разметавший бумаги по столу. Кастиэль усмехается и с наслаждением погружает лицо в холодную воду, пробежавшись руками по волосам и чувствуя, как капли стекают с шеи вниз к лопаткам. Он наклоняется к крану, чтобы глотнуть воды, как его кожа покрывается мурашками, и совсем не от холода. Он прекрасно помнит это ощущение: его голова тяжелеет, как и воздух в комнате, температура падает, а сердце гулко бьётся о рёбра. Кастиэль буквально чувствует прикованный к себе острый взгляд, пронзающий его спину, и задерживает дыхание, боясь не просто обернуться, но и поднять голову, чтобы заглянуть в зеркало. Он так и стоит, согнувшись, вцепившись дрожащими руками в кран, и крепко зажмуривает глаза. Он боится сделать лишний вздох, боится услышать шорох, который убедил бы его в реальности происходящего, а в его сознании стучит лишь одна мысль: «Это усталость. Просто усталость». Но тишину комнаты разрывает лишь журчание воды и его прерывистое дыхание, и Кастиэль решается открыть глаза и приподняться. Никого. На него всё так же смотрит его помятое отражение с лихорадочно блестящими глазами, и он расслабленно выдыхает. — Это лишь стресс, — убеждает он сам себя и вытирает лицо полотенцем. Его давно не беспокоили эти приступы, но когда-то он сходил с ума, изнывая от ощущения чьего-то непрестанного присутствия рядом, примечая чью-то призрачную тень, проскальзывающую за его спину. С каждым днём ему становилось всё труднее не просто контролировать происходящее, но и скрывать своё состояние от окружающих. Если бы в Академии узнали о его галлюцинациях, то его никогда не допустили бы к оперативной работе, но Кастиэль смог найти врача, который помог ему разобраться с навязчивыми состояниями, который смог внятно объяснить причины происходящего. — Я не псих, — твёрдо говорит Кастиэль своему отражению, прежде чем вернуться в комнату, где тихо и спокойно, лишь занавеска вяло подрагивает, вторя лёгким порывам ветра. Кастиэль собирает с пола бумаги, а потом открывает дорожную сумку, чтобы найти чистую футболку и пузырёк таблеток, которыми он купировал приступы до того, как они перерастали в манию. Дрожащими пальцами он открывает крышечку, когда слышит движением за спиной и резко оборачивается, пятясь к стене. Пузырёк с глухим звуком падает на пол, а таблетки рассыпаются по ковру. Кастиэль дрожит, судорожным взглядом ощупывая комнату, но она пуста, лишь занавеска плавно опускается вниз, вновь взметнувшись от ветра. — Сквозняк, — собственный шёпот кажется ему чужим, — это просто сквозняк, — Кастиэль нервно усмехается и облизывает пересохшие губы, а потом с шумом втягивает в себя воздух, потому что спазмы сжимают его горло. В прошлый раз именно стресс стал катализатором его нервного срыва, и не было ничего удивительного, что приступы начались именно сейчас, когда его организм был измотан, а нервная система истощена. Ему просто нужен был длительный отдых, и Кастиэль садится на корточки, собирая с пола таблетки, чтобы выпить сразу две или три и быть уверенным, что до утра его ничто не потревожит. С глухим звуком таблетки ударяются о пластмассовые стенки пузырька, и Кастиэль не замечает, что ведёт им счёт, когда кто-то крепко хватает его за запястье. Его тело пронзает боль в немеющей руке, и он вскидывает голову, чтобы увидеть перед глазами расплывчатый силуэт. Кастиэль едва не вскрикивает, вскакивая на ноги, и шарахается назад, ударяясь спиной о стену, но перед ним никого нет. Он дрожит и крепко зажмуривает глаза, а потом оседает на пол, обнимая колени, потому что ноги его не держат. — Я не сумасшедший, я не сумасшедший, — судорожно повторяет он, его тело бьёт дрожь, а холодный пот стекает по спине. Кастиэль боится открыть глаза, чтобы снова не встретиться со своими галлюцинациями, а его сознание бьётся в конвульсиях, теряя ощущение реальности. Он думает о том, как бы ему доползти до кровати и свернуться калачиком под одеялом, чтобы ничего не слышать и не видеть, уверенный, что сон спасёт его от всего, но боится протянуть руку, чтобы не наткнуться на чью-то холодную ладонь. Проходит минута за минутой, но ничего не происходит, и страх перестаёт сковывать его тело оцепенением. Кровь не так сильно стучит в висках, и он решается открыть глаза. Ничего. Комната перед ним пуста, и Кастиэль запрокидывает голову, ударяясь затылком о стену, потому что не знает, что бы он предпочёл увидеть. Но одно он знает точно — оставаться здесь он не может. Кастиэль решительно поднимается на ноги и выхватывает из сумки первую попавшуюся футболку, чтобы схватить со стола документы и телефон, стянуть пиджак со спинки стула, роняя его на пол, и вылететь из номера. Он поспешно спускается по лестнице, опасаясь оставаться один в замкнутом пространстве лифта, и просит удивлённого его взбудораженным состоянием портье вызвать такси. Кастиэль выходит на улицу, потому что ему невыносима сама мысль оставаться в четырёх стенах, и только там вздыхает свободнее, ощущая тёплые капли дождя на лице. На улице спокойно, лишь приглушённые удары пока ещё редких капель о металлический парапет разрывают тишину. Фонари роняют отблески на стёкла машин, и Кастиэль ещё отчётливее слышит сладковатый запах цветов, наполняющий воздух. Дождь усиливается, но он лишь шагает ему навстречу, выходя из-под навеса. Тяжёлые капли падают на макушку, и стальной обруч перестаёт сжимать его голову. Вот она реальность: эти звуки, ощущения и запахи, остальное лишь бред его воспалённого сознания. От мыслей его отвлекает шорох шин подъехавшего такси, и Кастиэль торопится занять место рядом с водителем, чтобы не промокнуть до нитки. — В участок, — коротко бросает он, игнорируя удивлённый взгляд мужчины. Бумаги в его руках намокли, как и телефон, и Кастиэль злится на себя — сейчас он думает, что мог и не поддаться страху. Его сердце бьётся ровно, а сознание работает ясно. Но адреналин, разогнавший кровь по организму, медленно перестаёт действовать. К моменту, как машина подъезжает к полицейскому участку, он снова начинает чувствовать усталость и даже опустошённость. Кастиэль протягивает водителю двадцатку и не дожидается сдачи. Он лишь надеется, что шерифа не окажется на месте, потому что не настроен выслушивать чьи-то поучения — он привык и он должен со всем справляться самостоятельно. — Джим? — его надеждам не суждено сбыться, и Кастиэля накрывает чувство досады. Шериф смотрит на него с немым ожиданием, и он должен как-то оправдать своё присутствие. Это раздражает. — Не мог уснуть, — Кастиэль натянуто улыбается, но мужчина пристально всматривается в его лицо, словно знает всё то, что от него стараются скрыть. — Разошли копии по постам и просмотри ещё раз свидетельские показания, — чётко приказывает он одному из сержантов то ли Джеферсону, то ли Адамсу, Кастиэль забыл его имя, и оборачивается к нему. — Идём, — и его голос говорит о том, что он не потерпит возражений. Кастиэль слишком устал, чтобы спорить, он старается держать себя в руках, чтобы не сорваться на человеке, который был к нему добр. Но шериф плотно закрывает за ним дверь и опускает жалюзи, а потом достаёт из шкафа бутылку и два стакана, а комнату наполняет запах виски. — Пей, — он говорит коротко, словно знает, что Кастиэль не в духе и не потерпит многословности, он действительно видит насквозь каждый всплеск его постыдных эмоций. — Я не… — Всё сразу, — отрезает шериф, и Кастиэль со вздохом тянется за стаканом. Терпкая жидкость опаляет горло и стекает вниз по пищеводу, принося с собой успокоение, а усталость едва не сбивает его с ног. Шериф не сводит с него внимательного взгляда, а потом уголки его губ вздрагивают, когда он пытается спрятать понимающую улыбку. Он делает лишь небольшой глоток виски и приваливается к столу. — Кошмары, — в его голосе практически отсутствуют вопросительные интонации, и Кастиэль считает нужным согласиться — не объяснять же причины своего нервного расстройства. — В каждом шкафу есть скелеты, но однажды они там уже не умещаются. И тогда нужен либо шкаф побольше, либо ключ покрепче, но в итоге все мы сойдём с ума, — спокойно отмечает он, пока виски плещется в его стакане, а потом решительно отставляет его в сторону, вскидывая голову. — Ложись на диване. — Я не… —, но шериф не слушает возражений и уже вытаскивает из шкафа подушку и плед, видимо, не однократно ночевав в офисе. — Если не выспишься, будешь бесполезен, — и это резонное замечание заставляет Кастиэля замолчать. Он устало опускается на диван и обхватывает тяжелеющую голову руками. — Спасибо, Джон, — приглушённо говорит он, но шериф ничего не отвечает, тихо покидая кабинет.