Скетчбук

Сефирот/ОЖП, R, переживания Сефирота по поводу первого сексуального опыта. Сефирот сидел на краю одноместной кровати, застеленной свежим бельём — как всегда, чуть посеревшем от стирок, стандартным, без всяких узоров, зато с отпечатанным красно-золотым ромбом Шинра в левом нижнем углу. Он старался ничем не выдать волнения: бесстрастное непроницаемое лицо, руки на коленях, спокойный полусонный взгляд в стену. Он ждал. На грани слуха гудела вентиляция. Голубовато-серые стены, мягкий белый свет, мигающие индикаторы у магнитного замка металлической двери, часы, холодный плиточный пол под ногами. Никаких окон. Из мебели – простая металлическая кровать у стены, тумба с личными вещами и шкаф с формой в стене напротив. Сефирот опустил голову, посмотрел на руки. Белые, худощавые руки, казавшиеся зеленоватыми из-за лабораторной сорочки. Это были руки солдата, на которых при каждом движении напрягались небольшие, но крепкие мускулы, жилы натягивались под кожей, приподнимая выпуклые вены еще сильнее. Жесткие седые волосы лезли в глаза. К непослушной взъерошенной челке Сефирот уже давно привык и чувствовал себя практически раздетым, если на процедурах её убирали с лица. Сейчас же волосы мешали, вызывая непривычное чувство сродни раздражению. Цифры на электронном табло показывали почти половину десятого. «Вечер, отбой через полчаса и одну минуту», Сефирот отмечал это, даже не отдавая себе отчета. Этот день отличался от всех предыдущих лишь тем, что тянулся как пыль за ротой на марше. Сегодня, тринадцатого октября тысяча девятьсот девяностого года ему исполнилось шестнадцать лет. Но особенным был именно вечер: профессор сказал, что Сефирот узнает одну важную сторону своей жизни. Обычно Ходжо не говорил столь неоднозначными фразами, но подробностей от него Сефирот так и не услышал. Профессор вручил папку с бумагами и ушёл. Ходжо всегда мог положиться на безупречное послушание и лояльность подопечного, никогда не задававшего лишних вопросов. Сефирот не был безвольным: его воспитали в рамках жесткого режима и дисциплины. И сейчас, сидя на краю своей кровати, он уже знал, что от него требуется и как он должен будет реагировать. В теории все выглядело довольно просто и логично. Что Сефирот знал о женщинах? Много чего, но теория, которой он был напичкан, не давала почти никакого реального представления о предмете его сегодняшнего задания. Странного, надо заметить, задания. Это не обычная тренировка с инструкторами, это не тестирования и нагрузки на симуляторах. Ничего из того, с чем раньше сталкивался Сефирот. Он видел женщин множество раз: среди ассистентов профессора, молодых и постарше, среди Турков, которые, в отличие от лаборанток, носили темно-синие костюмы и выполняли другие функции. Одинаковыми они не были, но Сефирот запомнил только одну. Просто потому, что она тоже жила в лабораториях, как и он. Русоволосая, невысокая и тихая, Ифална не вызывала в нем никаких эмоций. Она боялась и жалела его, и Сефирот чувствовал это. Больше об Ифалне он ничего не помнил: она сливалась с безликой массой остальных женщин. Итак, что же он знал о них? Строение их тела отличается от мужского, женщины слабее физически. И они по-другому пахнут. Дело было даже не в духах или косметике: Сефирот чувствовал запах их тел. Пожалуй, он ему нравился, но Сефирот не заострял на этом внимания, лишь попутно фиксировал как факт. Женщины меньше ростом, у них выпуклая грудь, худой торс и довольно массивные бедра. Все это было на поверхности, самые очевидные отличия, которые Сефирот принялся перебирать только после разговора с профессором. Интересовался ли Сефирот женщинами? Хм. Он мог не замечать своего увлечения: таким оно было ничтожным и незначительным. Нагрузки держали Сефирота в постоянном тонусе, отбивая, отсекая ненужные инстинкты и позывы. Даже сейчас ему хотелось читать старинный вутайский эпос о Царе обезьян Сун Укуне, готовиться к занятиям по вутайскому языку, а не выполнять этот странный тест с женщиной. Но, в любом случае, он справится и с таким испытанием — как всегда. Сефирот давно усвоил, что он оправдывает все надежды и успешно справляется с чем бы то ни было. Он – Лучший. Он – первый. Он – единственный в своем роде. Боялся ли он? Вряд ли, скорее просто перебирал нюансы. Ему не впервой сталкиваться нос к носу с новыми препятствиями или врагами. Женщина не была врагом, но некоторую трудность все-таки представляла. Даже несмотря на то, что Сефирот теоретически знал о ней почти всё: от физиологических подробностей до некоторых аспектов психологии — в общем, то, что нужно было знать для этого тестирования. Женщина не враг, которого надо убить, она не цель, которую надо спасти и доставить в сохранности из пункта А в пункт Б. Здесь требовалось нечто совершенно иное – пустить в ход «основной инстинкт». Сефирот снова озадаченно уставился на свои руки, будто ответы на его вопросы были написаны на тыльных сторонах ладоней. Время шло, он ждал, все больше не отдавая себе отчета, что волнуется. Пробил отбой. На часах высветилась первая минута одиннадцатого, и Сефирот отчетливо различил звук шагов в коридоре. Шли три человека. Двое явно были мужчинами. Но почти неслышный топоток, частивший чуть позади, явно принадлежал женщине. Женщине. Сефирот совершенно машинально задержал дыхание, прислушиваясь к тому, как троица подошла к двери его комнаты и один из мужчин что-то очень тихо сказал, обращаясь, судя по всему, к спутнице. Слов было не разобрать, но Сефирот и не пытался напрячься, чтобы подслушать. Противно пискнул магнитный замок, дверь отъехала в сторону, и на пороге комнаты появилась она. Сефирот даже не сразу повернулся к ней; он сделал это только тогда, когда дверь автоматически закрылась. Они остались наедине, отрезанные от остального мира в стенах небольшой комнаты. Сефирот наконец посмотрел на неё. Невысокая девушка, по виду — примерно двадцати лет, кожа – светлая, от чего тёмные волосы казались почти что чёрными. Лицо ничем не приметное, симпатичное, взгляд опущен в пол и цвет глаз понять невозможно, но это совсем не важно. На ней была обычная лабораторная сорочка, едва доходившая до острых коленок. Девушка казалась очень застенчивой — будто сама не верила, что её привели сюда, и совсем не хотела здесь находиться, тем более выполнять задание. Но Сефирот не почувствовал болотного запаха страха, ничего, что могло бы убедить в том, что она здесь не по собственной воле. Пройдя к Сефироту, она остановилась и только сейчас посмотрела ему в глаза. Все-таки карие. Тёмные, но не чёрные, как у вутайцев, просто тёмные глаза цвета спелых черешен, уверенный и, в тоже время, спокойный взгляд. Сефирот занервничал. Удивился своему беспокойству. Неловкость? Возможно, ведь она подошла очень близко, нарушив тем самым невидимую границу его личного пространства; что женщине от него нужно, он понимал с огромным трудом. Здесь и скрывалась причина. Но внешне это никак не отразилось: Сефирот был собран и готов ко всему. Всё происходило в тишине: девушка молча взяла его за руки, заставляя тем самым встать с кровати, так же молча принялась снимать с него одежду. Сперва стянула с него сорочку, касаясь тела прохладными, даже холодными руками, отчего хотелось съежиться. Лёгкий шорох ткани действовал на нервы: до того обострились чувства. Восприятие уже не было таким безмятежным, но Сефирот держал себя в руках, не давая даже подозревать хоть какое-то наличие волнения. Ровное дыхание, прямой взгляд, даже румянца не появилось на щеках. Но это было лишь безобидное начало. Как во сне, Сефирот наблюдал за девушкой. Она сняла с себя одежду, прикрывавшую совершенно голое тело. Девушка была ниже Сефирота всего на голову, но гораздо тоньше в кости. Он впервые увидел женскую грудь, мягкую даже на вид, вздрагивающую от движений, достаточно большую для такой худощавой комплекции. Это смотрелось так странно и в тоже время взгляд оторвать было довольно трудно. Он просто смотрел на неё, понимая, что в голове совершенно пусто. Но не только от вида этого светлого обнажённого тела, но и от слегка пряного запаха ее кожи, от непонятного ощущения, поднявшегося внутри. Сефирот совсем растерялся, когда девушка взяла его руки в свои и осторожно прижала их к её голой груди так, что он почувствовал твердые соски под ладонями. Он машинально отдернул руки, и впервые за долгое время почувствовал, что лицо начинает гореть. Он нервничал, но всё ещё старался держать себя в руках. Она подождала, пока Сефирот успокоится, потом опустилась перед ним на колени, попутно стягивая с него штаны и трусы. А затем она взяла его член в рот. И Сефирот оторопел, даже дыхание задержал – до такой степени он не ожидал ничего подобного. Член встал почти сразу, но Сефирот стоял, тупо уставившись в стену, не до конца осознавая, что с ним происходит, — а происходило что-то весьма грандиозное. Через некоторое время он стал входить во вкус: просто закрыл глаза, и представил себе нечто абстрактное, как будто это происходит не с ним, но он чувствует, как губы скользят по члену, как он погружается в рот, затем выходит обратно, прохладные ладони поглаживают его горячие бедра, и Сефирот чувствует, что ей приятно. Он начал непроизвольно двигаться навстречу, его тело отзывалось на эту простую и странную ласку ртом, как будто оно не подчинялось сознанию, как будто сигналы проходили мимо. Но страх постепенно таял; Сефирот приоткрыл глаза и осторожно посмотрел вниз. * * * * * Цифры на табло показывали, что уже наступает утро. Сефирот лежал на своей кровати, но не спал. После всего пережитого о сне даже речи не шло – совсем свежие воспоминания раз за разом заставляли жестоко рефлексировать на всё, что с ним произошло за какие-то два часа. В первую очередь потому, что в комнате до сих пор пахло её духами, её телом, волосами. Розовое масло — Сефирот отметил это почти сразу. Запах был не таким уж сильным, но Сефирот ощущал его очень отчетливо, и мог различить отдельные составляющие. От его рук пахло ею, от его тела, не говоря уж о простынях, на которых она лежала. Запах, незнакомый, казавшийся чем-то совершенно неестественным в этой комнате – он не давал покоя, заставляя вновь прокручивать в голове тестирование. В памяти всплывали картинки, фрагменты процесса. Темные, почти чёрные волосы, разметавшиеся на подушке, бледное тело, румянец на её щеках, пунцовый лак на ногтях, яркие для такой бледной кожи лица губы – цвета играли контрастами. Она была другой, не такой, как сам Сефирот, и это порождало противоречивые чувства: симпатии — с одной стороны, и вполне понятной ксенофобии и некоторого отторжения — с другой. Сефирот повернулся и лёг на спину, положив руки вдоль тела. Он смотрел в темный потолок, стараясь не думать ни о чём. Но не получалось: перед глазами еще ярче вспыхивали картинки, сейчас казавшиеся ему диким сном. Он закрыл глаза. По телу пробегали мурашки, холодок полз по спине, почти такой же, как от её прикосновений. Она была тёплой, гладкой, приятной на ощупь. Выносливой, несмотря на казавшуюся слабость. И влажной от пота, когда Сефирот приступил к главной части своего задания. Влажной она была не только снаружи, но и внутри. Мокрой, мягкой как масло, горячей. Сефирот вздрогнул, вспоминая всё это, но глаза не открыл, словно боялся увидеть её снова. Он не знал, что думать, он не мог понять, что произошло, понравилось ли ему или же было попросту отвратительно. А её вкус? Плечо, которое он мазнул губами, было солёным. Солёным и одновременно пряным, что странно. Он помнил это так же отчетливо, как и скрип кровати, как её частое дыхание и короткие стоны, хлюпающие звуки соприкасающихся тел... Сефирот открыл глаза, снова уставившись в потолок. Может, он делал ей больно? Сефирот не знал этого. Девушка не умерла, ей не стало хуже — значит, он справился? Справился, иначе быть не могло. Никогда. Собственные ощущения он не мог описать каким-либо конкретным образом. Вся мозаика разлетелась на кусочки, которые он мог вспомнить и пережить заново, но своё истинное состояние в тот момент он не понимал. Для чего же был нужен тест? Что он выявлял? Впервые Сефирот задавал себе эти вопросы, заведомо зная, что позже обязательно поймет. Сейчас, лежа в темноте, мучаясь от бессонницы и неопределенности, он был растерян, обескуражен и взволнован. Первый раз в жизни. Но далеко не последний.