Первопричина

Гокудера был счастлив своей привычке носить кучу побрякушек и напульсники, когда всё началось. Началось оно неожиданно. Ну в самом деле, пару раз продул бейсбольной башке на тренировке Реборна, так кто ж виноват: Десятый который день хмурый ходит и не говорит, почему, вот Гокудера и думает об этом больше положенного… И вообще, продул и продул. Бывает. И подумаешь – пару раз быстро дрочили вместе. Ямамото просто зашёл не вовремя, и кто бы мог подумать, что у него встанет на эту бабищу, которая уже беззвучно извивалась на экране. Гокудера вообще не понимал, почему не послал этого придурка, вломившегося в гости без приглашения, а даже дал ему войти и присоединиться. Ямамото, правда, больше пялился на него, чем на бабу, хотя в тот раз порнушка была неплохая. А потом они разговорились. Не о случившемся, а о какой-то ерунде: не то о последней контрольной, не то о грядущей… Ямамото тушевался и фыркал, пока Хранитель Урагана отчитывал его, и порывался объясниться тренировками в команде и у Реборна. Со вторым Гокудера мог даже согласиться: он и сам возвращался с тренировок таким, что впору только обвалиться на койку и уснуть. Благо кровать у него была широкая, почти в половину комнаты, и там протекала половина жизни Гокудеры. Ещё четверть протекала на полу, а оставшаяся – у рояля, который невесть как в комнату поместился и невесть зачем был куплен. Ямамото на него и в самый первый раз уставился так, как будто увидел призрака, а не инструмент. Хорошо, что хотя бы поиграть не попросил. Но, так или иначе, болтать о ерунде Гокудера увёл друга на кухню. Кухня у Гокудеры была аскетичной, но главное – стол, плита, холодильник, - там нашлось. А в холодильнике нашлась ещё пара бутылок пива. Гокудера курил, зябко поводя плечами: из окна тянуло прохладой, уже вечерело. Ямамото, наговорившись вдоволь – и ничуть не расстраиваясь односложным ответам Гокудеры, - принялся прогуливаться по кухне, разминаясь. Гокудера за ним почти не следил: всё было тихо и спокойно, можно было расслабиться хотя бы ненадолго, надо только будет позвонить Десятому ближе к ночи, узнать, как он там, или лучше зайти… Вот как только бейсбольный придурок уйдёт, так сразу… - Что это? – Ямамото навис над ним: Гокудера это хребтом ощущал. - Синяки. Не видишь, что ли? – Гокудера нервно растёр сигарету в пепельнице, взялся за пачку. Пожалел, что снял рубашку, но ветер, хоть и прохладный, был слишком приятным, чтобы прятать от него спину. - Где это ты так? - Тренировка, угол, не знаю, не знаю, тренировка, тренировка, угол, - перечислил Гокудера, указывая пальцем на каждую отметину. Чёртова тонкая, бледная кожа не выдерживала даже самых слабых ударов, и когда Гокудера учился, он ходил пегий от синяков, да ещё и весь в копоти и ожогах: динамит – опасная игрушка. Сейчас синяков становилось меньше, но то и дело Гокудера где-то находил фиолетовые (или уже пожелтевшие, старые) пятна, и недоумевал, где же он их мог посадить. Ямамото смотрел. - В музее, что ли? – Гокудера дёрнул плечом, накинул всё-таки рубашку на плечи, скрывая сразу половину тёмных пятен. – Хорош пялиться! – рявкнул он, оборачиваясь. Ямамото улыбался своей обычной мягкой и рассеянной улыбкой, и смотрел на него с любопытством, но это казалось донельзя фальшивым. - Можно я ещё посмотрю? – дипломатично попросил он, потянул за край рубашки. Гокудера вцепился в неё; осознав жест, демонстративно дёрнул плечами, сбрасывая обратно: не хватало ещё бояться взглядов этого идиота!.. Но внимание Ямамото отвлекало, и довольно сильно. А ещё Ямамото потянулся потрогать. Получил по рукам в первую же секунду: - Какого дьявола?! - А что, нельзя? – у него очень хорошо получилось изобразить удивление. Хотя, может, он и не изображал. Он же искренний, как… Мадонна, дай мне терпения! – мысленно взмолился Гокудера, едва удержавшись, чтобы не послать друга вслух. И повернулся спиной снова, дёрнул плечом в ответ на благодарность Ямамото. Ну точно – как в музее… Он что, тощих спин в синяках никогда не видел?! По сравнению с совершенным телом Ямамото собственное казалось Гокудере нескладным, болезненно-белым, тонким, костлявым… Какие там мышцы, когда ничего, тяжелее динамита, в руках и держать толком не приходится, а спортзал отнимал бы слишком много времени. И дополнительные синяки Гокудере совершенно не нужны, хватит и того, что Десятый из-за него беспокоится сейчас. А он беспокоится за Десятого, ну как тот не понимает?! Гокудера зло смял сигарету. - Ты чего? – удивлённо поинтересовались сзади. – Тебе неприятно? - Иди к дьяволу, - рыкнул Гокудера, пытаясь выудить из пачки новую сигарету. Руки дрожали. Прикосновения к спине отвлекали: похоже, Ямамото обводил контуры темных отметин, вырисовывал узоры, соединяя и очерчивая их. - Хочешь, я тебе массаж сделаю? Я умею. - Зачем? - У тебя спина напряженная. Ещё бы ей не быть напряженной!.. - Ну делай. Стоило признать: дело этот придурок действительно знал неплохо. Гокудера крепился, как мог, но в конце концов со стоном распластался по столешнице, пряча горящее лицо в руках. У него встал. Какого. Дьявола. У него. Встал. На. Ямамото. Делающего. Ему. Массаж?! - Ты в порядке? – обеспокоенно склонился над ним Ямамото. - В полном, - буркнул Гокудера. – Продолжай. Ямамото продолжил. Когда он добрался до шеи, возбуждение стало нестерпимым. О, шея… Гокудера с стоном вжался в руки лбом. - Ты точно в порядке? - Спросишь ещё раз!.. - Понял, понял, - Ямамото засмеялся, снова опускаясь прикосновениями на плечи. Стало полегче. Потом стало ещё и сонно: мышцы расслаблялись, ветерок обдувал, движения этого доморощенного массажиста стали легче… - Ты спишь? Гокудера не вздрогнул только потому, что ощущал себя каким-то желе, а желе не дрожит без дополнительных тычков. Даже возбуждённое. - Ну ладно… Руки исчезли. Хранитель Урагана хотел замычать протестующе, но было слишком лениво. Ямамото бродил, собирался, вжикал молнией рюкзака… Кажется, ещё и мусор забрал. Для того, чтобы кончить, Гокудере хватило нескольких движений рукой и пары воспоминаний о том, что тут только что творилось. А на следующий день Ямамото подошёл и нагло напросился в гости, намекнув на повторение вечера. Гокудера его опять почему-то не послал. И в следующий… И даже тогда, когда внимание Ямамото окончательно переключилось на него, он не сопротивлялся. Чёртов мечник безошибочно нашёл место, ласки которого отшибали способность мыслить ещё покруче, чем прикосновения к члену, и пользовался этим на всю катушку. А Гокудера, ругаясь, искал потом шейные платки, потому что на шее расцветали синяки от засосов всех цветов и размеров. Как бы Десятый не заподозрил, что его Правую руку били и пытали особо изощрённым способом… Ямамото добрался и до его рук: выцеловывал узоры на плечах и предплечьях, впивался губами в запястья, сжимал, фиксируя руки и не давая прикоснуться к себе, пока он занимается многострадальной шеей.. Тянуло его к запястьям со страшной силой, и не то, чтобы Гокудера особенно был против. Строго говоря, он вообще не был против, но упаси Мадонна узнать об этом Ямамото!.. Хватало и того, что тот после тренировок вечерами чаще ходил к Гокудере, чем к себе. Гокудера после нескольких таких вечеров даже собрался с решимостью и купил презервативы и смазку, но Ямамото, кажется, переходить к следующему «уровню» не планировал. Или планировал, но позже. Может, просто не замечал, что в распорядке дня Гокудеры под него уже отведено время, - пожалуй, с того самого дня, как он куда больше внимания уделил рукам и телу Гокудеры, чем видео, включённому, впрочем, уже для проформы. Привычный напульсник прекрасно прятал проступавшие на следующий день следы на запястьях. Ну и шейный платок уже стал вечным спутником Гокудеры: он даже купил несколько разных, чтобы как-то оправдать эту привычку страстью к платкам, а не суровой необходимостью. Шейному платку в самый первый раз Цуна удивился, но не очень: это вполне вписывалось в имидж Гокудеры; а остальные… Девчонки мало не визжали от восторга, а парням и дела не было. Никому, кроме Ямамото. Вот уж кто на Гокудеру откровенно пялился, и никак не получалось избавиться от ощущения, что ещё немного – и кое у кого будет дыра между лопаток. Или на шее. - Ты такой красивый, - по своему обыкновению прямо заявил Ямамото, едва только они оказались в некотором уединении. - Ты чокнулся, что ли? – спокойно и так же искренне поинтересовался Гокудера, немного нервно проверяя узел платка: не расслабился ли? Ничего хорошего не будет, если эти следы станут достоянием общественности. - Ну ты правда красивый, - Ямамото смущённо улыбнулся и пальцем провёл по его шее, невесть как попав на цепочку укусов, которые сам же и оставил. Хотя, может, так и попал: знал, где искать. Гокудера только фыркнул, отворачиваясь. Ямамото же, украдкой оглядевшись и убедившись, что никому нет до них дела, поцеловал друга. В нос: Гокудера сначала даже не поверил, изумлённо уставился на мечника, а тот только улыбался во весь рот и щурился довольно. Зараза. Бейсбольный придурок. - Я приду сегодня? – поинтересовался он, и Гокудера едва сдержал дрожь: только руки сжал. - Приходи. В прошлые разы он отделался небрежным безразличным движением, и сам не знал, что заставило его ответить прямо теперь. Ямамото же просиял и снова чмокнул его в нос. Вечер был потрясающим. Утро – странным, потому что засосы проступили даже на животе. Гокудера не помнил, чтобы Ямамото делал что-то… Там: кажется, они обошлись руками. Впрочем, память подводила на стадии глубокого и долгого поцелуя. Гокудера даже не помнил толком, сам ли Ямамото ушёл или пришлось вставать и открывать ему дверь. В школе стало ещё тяжелее: Ямамото опять смотрел горячо и пристально, заставляя сомневаться в собственной памяти. Девчонки начали восторженно шушукаться, едва он проходил мимо. Гокудера усмехнулся: кажется, невесть почему он стал привлекательным… - У тебя взгляд такой стал, - по секрету поделилась с ним Мико, хотя вроде Гокудера ни о чём не спрашивал и вообще знал об этой Мико только то, что она для Десятого безопасна. – Ты крут, Гокудера-кун! Взгляд, взгляд… Что они знают о взглядах! Гокудера в собственную возросшую сексуальность не верил и склонен был продолжать считать Ямамото извращенцем, падким на кости и синяки, проступающие на коже от мало-мальского нажатия. Такого у азиаток не бывает, да и у европеек не каждый раз, а откуда взяться в Намимори европейской девчонке… Вот он и пристаёт к европейцу. Так или иначе, Ямамото казался просто половым гигантом. Или это у него был бунт гормонов? Но он, похоже, хотел постоянно, и этим своим откровенным желанием возбуждал Гокудеру на раз-два. На большой перемене он утягивал друга из кабинета сразу же, оставляя Цуну пытаться поговорить с Кёко – получалось у того с каждым разом всё лучше, - и уводил, пока было время, на крышу. Он закрывал дверь, для надёжности подперев её спиной Гокудеры, и принимался целовать, как будто они не виделись месяцы. Сопротивление сметалось подчистую: кто бы мог подумать, что этот придурок настолько сильнее? Гокудера готов был возненавидеть себя за то, что возбуждался. И от яростных и настойчивых поцелуев, странных в исполнении вечно мягкого и улыбчивого Ямамото, и от хватки пальцев на запястьях, - руки мечника, что с них взять, и Гокудера перестал вырываться довольно быстро, всё равно бесполезно… С окончательным приходом тепла бейсбольный придурок, словно осознав предел (вернее, отсутствие такового) возможности доступа «к телу», совсем очумел: царапался, кусался, не давая отстраниться, вдавливал в матрац так, что ныло всё, и истерзанной шеей можно было пугать детей. Гокудера… Гокудера стонал, хныкал, ненавидел себя, его, всех, грозился убить, если тот не остановится, - а если остановится, то тем более, точно-точно… У Ямамото красивый член. Красивые бёдра. Классная задница. Весь он – красивый, гармоничный, и мышцы перекатываются под смуглой кожей, и он хищно улыбается перед тем, как снова сомкнуть зубы на соске Гокудеры, а в глазах – такая темнота, что не верится, что это соблазнительное чудовище – их легкомысленный улыбчивый Ямамото… Он шепчет какую-то чушь, раскладывая его, Гокудеру, на покрывале, а Гокудера не может сопротивляться. Не такому Ямамото. Орать и вырываться надо было раньше, или можно будет потом, когда Ямамото полезет целоваться в доме у Цуны, или в школе, или на улице… Они тогда пришли к Цуне, в самом деле: Гокудера занимался с Десятым алгеброй, а Ямамото сидел и слушал. Кажется, сути объяснений он не улавливал, и Гокудеру это дико злило. До дрожи просто, Цуна пугался и уговаривал не нервничать… Гокудера ломал в пальцах сигареты, успокаивался, слушая скомканные утешения Цуны и уверения его в том, что они все молодцы. Десятый с каждым днём всё больше проникался мыслью, что теперь нет отдельных Савады, Ямамото, Гокудеры и остальных ребят, включая Кёко и Хару, - а есть они, Семья, которая без него, Савады, никуда, и он без них тоже. Гокудера только сиял восторженно, по выражению Хару, и пытался Десятому помочь. И Ямамото пытался по мере сил: успокаивал и приручал взрывного во всех смыслах друга. Мама Цуны напевала что-то на кухне, дети, Хару и Кёко возились в саду, прямо под окнами комнаты Цуны, Бьянки следила за ними… Взгляд Ямамото сверлил шею, взгляд Цуны то и дело обращался на улицу, туда, откуда раздавались голоса девочек. Никого, кроме него, алгебра не волновала, - и, в очередной раз осознав это, Гокудера рванул на улицу с такой скоростью, как будто за ним черти гнались. Слышал, как испуганно-отчаянно вскинулся Десятый, как Ямамото уговаривал теперь его, что всё в порядке. Как Ямамото шёл за ним. Он даже слушать вопли Гокудеры не стал: поймал руки, завёл за голову, и целовал, пока хватало воздуха. Гокудера хотел отбрыкаться и вырваться, но обмяк, обречённо закрывая глаза. И чего он взъелся?.. В конце концов, Цуна действительно неравнодушен к Кёко, ничего удивительного, что близость любимой девушки заставляет его думать о чём угодно, но не об уроках. Но не на Кёко же срываться… - Успокойся, - бормотал Ямамото, оттягивая ворот его футболки и оставляя засос на ключице. – Успокойся. Гокудера успокаивался. Дождь, он вообще успокаивает. Он укрывает мерным шумом, и любой ураган замирает, затихает, сменяясь тихим дождём. Гокудера проводил для себя эти параллели, ловя себя на том, что начинает улыбаться: неловко и скомкано, будто бы непривычно. И в самом деле, мало в его лице было от тех шальных широких ухмылок, его обычных, или от счастливых и не менее широких улыбок, адресованных Десятому. А у Ямамото крышу сносило окончательно, и он не только ключицы зацеловывал, но и запускал руки под футболку, сминая в пальцах напряженные соски, оглаживая тощие рёбра. Этот как схватит, так опять синяки будут… Но с этим Гокудера смирился: Ямамото их зализывал. Было что-то странное в том, чтобы зализывать синяки. А Ямамото нравилось. Он доводил друга до полной потери контроля, выводя языком узоры на бледной коже. Как Гокудера ни старался, он не мог понять эти узоры, - вряд ли кто-либо, кроме самого Ямамото, мог это понять… Человек с потрясающей фантазией. Вообще, по жизни. И ещё у него была совершенно неуёмная фантазия по части поз. Да даже и то, что он делал в стандартных позах… У Гокудеры до сих пор яйца поджимались при воспоминании о том дне, когда Ямамото, попавший в число жертв какой-то эпидемии, уже почти переболел, а Гокудера, не видя смысла сидеть на алгебре, ушёл домой и нашёл мечника под своей дверью. Чёртов придурок выглядел прекрасно, хотя от слабости его ещё пошатывало; ничего удивительного, что они дошли только до кровати. То есть, Ямамото сидел на кровати, поджав ноги, а Гокудера бегал вокруг: готовил чай, жарил овощи на ужин, судорожно собирал раскиданные по всей квартире вещи, в общем, делал так, чтобы в этой квартире можно было находиться. Есть пошли на кухню: Гокудера буквально пинками согнал с койки нахально развалившегося друга – любовником он его даже в мыслях назвать не мог, спотыкался на странном, чуждом слове, - и усадил за еду. Он готовил далеко не так круто, как мама Цуны, но замороженный обед ему удавалось хотя бы не испортить. Ямамото всё время трещал об успехах новичков в бейсбольной команде, об уроках, о новой симпатичной продавщице в магазине спорттоваров («И ещё так много знает, представляешь, Гокудера? Только всё равно Дзимо-сенсей лучше был, вот где старая школа…»), о новом сорте мороженного и о том, что в магазинчике у его дома цены на это мороженое меньше, чем рядом с домом Гокудеры, о прогнозе погоды и словах Реборна во время последней тренировки… Гокудера слушал, вставляя иногда комментарии, от которых Ямамото подкупающе искренне ржал, усмехался в ответ на шуточки друга и всё вертел в руках палочки. Арсенал ждал своего часа на кровати: он хотел потренироваться сегодня с динамитом, раз уж Ямамото болен, но тому, похоже, и впрямь уже лучше, вот, как заливается… - Иди сюда, - вдруг сказал Ямамото неожиданно серьёзно и отодвинулся от стола. Гокудера моргнул, фокусируя взгляд: - Зачем? - Ну иди сюда. Гокудера подошёл. Оперся бёдрами на столешницу, как просили, коротко глянул вниз, на лицо Ямамото, - и пропал в очередной раз, проваливаясь в эту черноту. Он ещё ни разу не пускал Ямамото с его безумными идеями по части мест для секса на кухню, а теперь просто не смог выгнать это чудовище, когда оно принялось расстёгивать его ширинку, аккуратно вынуло уже напрягшийся член и без лишних затей усадило Гокудеру на край столешницы. Чудовище принялось сосать. Упоённо, как всё, что оно делало. Ямамото отдавался процессу полностью, со всей душой, наслаждаясь не столько ласками, адресованными ему, сколько откликом Гокудеры, - насколько Гокудера мог уловить это. Эта зараза лохматая то заглатывала его член, то посасывала головку, то облизывала, как конфету, и в любом случае добивалась своего: Хаято стонал в голос и всё-таки запускал пальцы в короткие волосы, притягивая друга к себе. Кухонный стол «обмыли». Ямамото совсем чумной становился, если сосать ему в позе 69, позволяя трахать себя пальцами. Гокудера хныкал, задыхался, метался, забывая о члене перед лицом, а мечник не успокаивался, пока не выпивал его досуха, и потом ещё методично втрахивал его в постель, шепча что-то и лаская губами ухо. Серьги Гокудеры он любил так же, как шею и запястья. Запястья… С ними дела начали обстоять ещё хуже, чем с многократно истерзанной шеей. Ямамото любил стягивать напульсники зубами и тут же присасываться к тонкой – вены видны – коже. Гокудера потому и носил напульсники и широкие браслеты, что стеснялся тонких, прозрачных запястий. Мамино наследие, у отца руки другие, грубые, широкие… Он вообще огромный, монументальный даже. В Гокудере от него только взрывной характер да зеленые глаза, а всё остальное – от мамы. Эту девчоночью хрупкость Хранитель Урагана ненавидел всей душой. А у Ямамото на его кости стояло колом. Извращенец. - Ты меня достал, - честно сообщил другу Гокудера однажды. – Сколько можно? - Ты такой красивый, - так же честно ответил Ямамото, очерчивая пальцами выступающие косточки на бёдрах. Там уже тоже были синяки: Ямамото сосал так, что Гокудера не мог не орать в голос, а Ямамото в ответ впивался пальцами в его бёдра. Пальцы у него были чертовски твёрдые. Они умели быть осторожными. Они были осторожными, о, да, были, и очень даже: тогда, когда Гокудера нуждался ещё в долгой и тщательной подготовке. По мнению Ямамото. И тогда эти осторожные пальцы трахали его, пока он не терял гордость и не начинал просить. А потом отдрачивали ему. Или не отдрачивали, и непонятно даже, когда лучше: когда Ямамото доводит его до оргазма шёпотом и толчками внутри, или когда он ладонью вытягивает удовольствие, или когда он высасывает досуха, оставляя багровые следы на косточках… Раздеваться при Десятом Гокудера уже давно не рисковал. Потому что Десятого нельзя было послать, если он вдруг начнёт задавать вопросы, а рассказывать кому-либо про это… Волосы дыбом вставали при одной только мысли. Ямамото подобным не заморачивался. Он наслаждался возможностью взять, когда хочет. Хотя бы отсосать в туалете на перемене, заставляя Гокудеру впиваться зубами в руку, чтобы не стонать слишком громко. А потом вываливался наружу, смеясь и вяло уворачиваясь от – слабых – ударов Гокудеры. А бывало, что мечник приходил к нему домой и накидывался с порога, хмурый, уставший, с ножнами за плечами… Ножны прятались в чехол, но Гокудера узнавал их безошибочно. Тогда Ямамото был груб и резок, вжимал его лицом в подушку, кусая кожу на выступающих позвонках, и долго не давал кончить, взрываясь внутри и тут же возбуждаясь снова. И лежал рядом потом, поглаживая спину любовника, пока Гокудера отходил от оглушительного оргазма. Они всегда почему-то были оглушительными. Гокудера всё силился вспомнить, что же шептал Ямамото, втрахивая его в матрац, и не мог: вспоминалась железная хватка, зубы, сжимающиеся на коже, и удовольствие, от которого разъезжались колени. Многократно. Но не слова. А потом Ямамото приносил ему пиво и смеялся, когда Гокудера силился встать без ругани на двух языках. У него выходило совсем необидно почему-то, хотя Гокудера был уверен, что кому-то другому он уже понавтыкал динамита в разные… Интересные места. И запалил бы с особым удовольствием. Ямамото нравился даже запах пороха, который оставался после тренировок с динамитом. И ему нравилось раздевать Гокудеру медленно, - так медленно, как только получалось, когда от возбуждения темнело в глазах. Нравилось доставать и раскладывать весь арсенал; в первый раз, когда Ямамото затеял эту игру, они на том и остановились, потому что Ямамото никак не мог проржаться. - Куда ты его прячешь? – спрашивал он, вытирая слезящиеся от смеха глаза. - Туда, откуда ты его только что достал, - ворчал в ответ Гокудера, вытряхивая зажигалку и пачку сигарет из кармана. Даже в его обычный костюм можно вместить очень многое, если постараться. Бейсбольному придурку этого не понять, как бы он не пытался, - проговаривая это про себя, Гокудера чувствовал некоторое удовлетворение. Он может что-то, чего не может Ямамото. Жаль, что такового было немного. Ямамото был чертовски умным парнем, непонятно только, почему он так дичайше тупил на уроках…