Первопричина

…Впрочем, когда с ним начал заниматься Гокудера, дела у Ямамото пошли лучше. Оказалось, что если твой учитель сидит прямо перед тобой, то сосредоточиться куда легче. Особенно если при этом он ещё курит, ругается на зажигалку, и охает, потягиваясь, когда затекает от однообразной позы спина. Или это последствия того, что они только-только выбрались из кровати?.. Из одежды на Гокудере – цепочка на шее и пара колец. Ну как тут удержаться?.. Гокудера ругался, конечно, грозился прекратить это всё, но очень ненатурально. Его член был гораздо красноречивее, особенно когда Ямамото прекращал целовать своего учителя и опрокидывал его на спину, прямо на тетрадки, убранные за временной ненадобностью назад. Когда они занимались на кровати, Гокудера цеплялся за простынь, а когда на полу – вжимался затылком в паркет, кусая губы, и по его телу пробегали волны дрожи. Дрожь начиналась, кажется, у ресниц, потом вздрагивали плечи, конвульсивно сокращался торс, поджимались пальцы на руках, вздрагивали колени… Дальше Ямамото не видел. Ни разу не хватало терпения досмотреть, уловить волну до конца: он вбирал в рот член Гокудеры, и больше уже ничего не имело значения. Пусть хоть вся Вонгола вломится в двери, пусть хоть вся Вария наставит на него оружие и потребует прекратить, - так будет только интереснее довести Гокудеру до края, и, заставляя его балансировать на самой грани, ещё раз, и ещё… Ямамото гордился собой: он сумел понять, как сделать это, как не дать другу кончить слишком быстро. Очень уж соблазнительно он стонал, очень уж хотелось послушать ещё. У Гокудеры был удивительный голос. Это Ямамото знал с первой встречи, с первого разговора, но понял окончательно только тогда, когда в самый первый раз Гокудера не сдержал стона рядом с ним. Тогда же Ямамото заметил и ровный длинный член, и темноватые волосы в паху, и острые коленки, и дорожку волос от пупка вниз… - Чего уставился? – недовольно спросил Гокудера. Ямамото вздрогнул: Хранитель Урагана смотрел не на него, а в экран, где извивалась, зажимая ногами фиолетовый член размером с руку взрослого мужчины, похотливая блондинка, а всё равно… - Просто, - легкомысленно ответил Ямамото и тоже демонстративно уставился в экран. А в поле зрения всё равно попадали и эти самые коленки – одна скрыта не до конца спущенными джинсами, вторая голая, с синим пятном сбоку, наверное, ударился обо что-то, - и бордовая головка бледного члена, и рука – Гокудера не снял кольца, интересно, ему так больше нравится или просто безразлично?.. Уже потом Ямамото узнал, что ему просто безразлично, не мешает, и что синяки на этой бледной коже появляются очень легко, стоит только нажать посильней, но зато потом не болят почти, даже если нажимать сильно, только держатся дольше, когда дважды попадаешь в одно и то же место… А вкус у Гокудеры солоноватый. И он любит, когда сосут, заглатывая член глубоко, любил, когда глотка сжималась на головке: тогда он ещё больше подавался вперёд. Любит, когда мнут и оттягивают мошонку, не давая кончить; тогда, конечно, ругается, и мало не воет в голос, но потом ловит такие оргазмы… Он просто упоительно стонал, перемешивая японские ругательства с итальянскими. По-итальянски всё звучало эротично, даже ругательства, и они только подстёгивали возбуждение. Это было похоже на наваждение: хотелось прикасаться постоянно, вообще хотелось – постоянно. С того, самого первого, раза, когда разрешили прикоснуться, вставал мгновенно, стоило только увидеть полоску кожи между джинсами и рубашкой, или узкое запястье, против обыкновения лишённое защиты в виде напульсника или браслета, или на шею. Гокудера даже не спорил особенно, когда Ямамото просто приволакивал его на крышу или в туалет и отдрачивал ему. А потом – потом, когда понял, что так тоже можно, - отсасывал. В первый раз это получилось почти случайно: Ямамото просто по инерции принялся вылизывать впалый живот. - Псина, - смеялся Гокудера, зажимая между пальцев его волосы. – Ну хватит… Ямамото готов был бы поспорить: судя по бесконечному рычанию, когда что-то не нравится, псиной стоило назвать как раз Гокудеру. Ну, это он потом готов был спорить: тогда он задел подбородком член и не смог удержаться. Гокудера застонал протяжно, впиваясь зубами в руку, чтобы не кричать. Ямамото в жизни бы не подумал, что будет отсасывать кому-то… И что будет получать от этого такое удовольствие. От стонов, от реакции, от того, как чужой член тычется в глотку, вынуждая принять его глубже. Правда, след зубов на запястье потом пришлось обрабатывать перекисью: Гокудера почти прокусил тонкую кожу. Вообще, по сравнению с собственной кожей кожа Гокудеры казалась Ямамото почти прозрачной: на запястье выступали синие венки, сухие мышцы перекатывались на руках и ногах, позвонки, казалось, вот-вот прорвут кожу на спине… Их очень приятно оказалось целовать. Просто потому, что это – Гокудера. Хаято. Ямамото даже про себя не мог звать его по имени. Не получалось. Гокудера тоже не горел желанием: ворчал, хмурился, выдёргивал руки… А потом затихал и доверчиво подставлял лицо под поцелуи. Это как будто бы были два разных Гокудеры, и Ямамото не мог решить, какой нравится ему больше. Наверное, больше всё-таки нравился шумный Гокудера. Потому что можно было ловить руки, зацеловывать кривящиеся губы, нашёптывать успокаивающие слова… Можно прямо в шею. Шея Гокудеры вообще была таким местом… Он необыкновенно остро реагировал на прикосновения к ней, и это Ямамото быстро выяснил. Хотя решиться и попробовать было тяжело. Ямамото всё-таки попробовал на третий или четвертый раз, когда осмелился придти к другу с определенной целью. Думал, что Гокудера всё-таки пошлёт и захлопнет дверь у него перед носом, обзовёт извращенцем или ещё как покрепче, готовился, даже взял с собой пиво, чтобы можно было просто мирно посидеть… Пиво они потом выпили, это верно. А тогда Гокудера открыл дверь, окинул друга хмурым взглядом и посторонился: - Заходи. Ямамото зашёл. Выступил из кроссовок, встряхнул и повесил куртку… Гокудера вставил диск в проигрыватель, щёлкнул пультом, кивнул на кровать рядом с собой: - Садись. На экране уже шли начальные титры. Стандартный ролик про учительницу и слишком нахального ученика. Ямамото едва смог признаться себе, что поджарая задница «ученика» занимала его куда больше, чем буфера «учительницы». Он пропустил момент, когда в видео появился ещё один нахальный ученик, да ещё и не к «учительнице» приставать начал, а к первому ученику. Вот тогда возбуждение действительно накрыло: второй был светлокожим блондином. Первый, смуглый шатен, его игру поддержал, и «учительница» явственно отошла на второй план… Когда блондин застонал от укуса в шею, Ямамото сглотнул и покосился на друга. Гокудера сидел, откинувшись на стену, смотрел на экран сквозь полуопущенные ресницы, и ресницы эти подрагивали, не позволяя уловить точное направление взгляда. Ладонь его замерла на стоящем члене, большой палец мерно двигался, размазывая капельку смазки по головке. Ямамото не отказал себе в удовольствии погладить острую коленку, когда придвинулся к другу. Гокудера бросил на него настороженный взгляд, затуманенный, как и прежде, от возбуждения, и у Ямамото перехватило дыхание от зрелища леденцово-ярких, влажных искусанных губ, и от судорожного движения кадыка, когда этот взрывной парень сглотнул и стало видно, как пульсирует точка на шее – кожа тонкая, ток крови в артерии сильный… Ямамото лизнул эту самую точку, а Гокудера вздрогнул. Опёрся на руку, слегка откидываясь, отвёл голову, подставляя шею. Артерия запульсировала уже под губами. Ямамото не ограничился этой точкой: как выяснилось, она даже не самая чувствительная. Ямка там, где заканчивается челюсть, местечко за ухом, под волосами сзади, у основания шеи, над ключицей… Гокудера вздрагивал и глухо стонал. Он себе все губы изгрыз, - это Ямамото заметил уже позже, а тогда только целовал, вылизывал, прикусывал, наслаждаясь шелковистой кожей под губами и не решаясь двинуться куда-то ещё. И долго потом зализывал укус: впился зубами машинально, когда Гокудера выгнулся, вздрагивая всем телом, и кончил в ладонь. В тонкие пальцы с обкусанными ногтями, на пальцах кольца, а на запястье – выступающие вены, боги, кто бы мог подумать, что Ямамото кончит только от одной мысли, что к этому великолепию теперь можно прикасаться… Они не говорили: просто в какую-то секунду Гокудера вздохнул, вывернулся из-под горячего тела друга, почти навалившегося на него, и, потирая шею и шипя что-то неприличное, бросил Ямамото пачку влажных салфеток. Сам ушёл в душ, а потом выключил и убрал ноутбук, приволок пиво… Ямамото достал то, что принёс, и весь вечер следил за тем, как Гокудера меланхолично грызёт солёные орешки и кривится, когда соль попадает на истерзанные губы. На следующий день Гокудера пришёл в школу в шейном платке, и Ямамото слышал, как верещали от восторга девчонки, обсуждая его. Хмурый, как всегда, с тонной побрякушек, неожиданно яркими губами – хотя Ямамото не был уверен, что это заметил кто-то ещё, - он был невероятно красив, и этот его шейный платок… О, хотелось его сдёрнуть к чертям и целовать снова, и снова, добиваясь протяжных стонов. Ямамото спросил только: - Можно, я приду сегодня? И внутри всё скрутило от возбуждения, когда Гокудера независимо дёрнул плечом, мол, как хочешь. Он и пришёл. Доводить Гокудеру до исступления оказалось необыкновенно интересно. Он реагировал ярко, как всегда, и мало не кричал, содрогаясь в оргазме: это Ямамото узнал, как только решился не допускать Гокудеру к собственному телу и сделать всё самому. Искусанные губы стали зацелованными, и Ямамото узнал, что напульсник тоже может иметь большую практическую значимость: им можно прикрывать засосы на запястьях. Кто бы мог подумать, что у этого парня такие соблазнительные – и чувствительные – запястья… Ямамото даже не слышал о таком, а теперь имел возможность изучить. К нему невозможно было не приставать. Он возбуждал мгновенно, своим видом, своим взглядом, своим голосом… Своим пылом, когда не мог смириться с тем, что не может двигаться: Ямамото был выше и крупнее, и ему хватало сил, чтобы держать обе руки Гокудеры за запястья, прижимая его к стене, пока он снова исследовал языком тонкую шею. Он вообще был свободолюбив, как его атрибут, как его Ури, - настоящий уличный котяра, невесть почему признавший Цуну хозяином. Нет, Ямамото не претендовал на лавры и место Цуны, ни в коем случае… Но завидовал иногда. Хотя, на Цуну Гокудера не смотрел с таким яростным желанием в глазах, и не шипел ему в губы, бессильно дёргая зафиксированными руками, и даже в тренировках хранители Урагана и Дождя чаще сталкивались между собой, в то время как Цуна доставался лично Реборну. Было довольно интересно наблюдать за общением Цуны и Гокудеры, особенно если рядом была ещё и Кёко. Цуна, едва завидев девушку своей мечты – тайной его привязанность оставалась разве что для обоих Сасагава, - терял дар речи, мялся и смущался, но чем дальше, тем меньше. И он уже вполне бодро разговаривал с Гокудерой, иногда даже прикрикивал на него, когда Гокудера начинал нести чушь на счёт того, что он, дескать, недостоин… Припадки самоуничижительности случались у Гокудеры регулярно, когда в групповых тренировках он не успевал закрыть Цуну своим телом и тому доводилось сразиться самому. Цуна его потом ругал за это, а Ямамото, стоило им только остаться наедине, прижимал друга к стене и целовал, пока тот не прекращал считать себя никуда не годным ничтожеством. Впрочем, Гокудера забывал решительно обо всём. А у Ямамото наметилась ещё одна заветная мечта: трахнуть друга, вжимая его лицом в стену. Или хотя бы просто – трахнуть друга. Минетов перестало хватать. Не то, чтобы Гокудера был особенно против. То есть, был, конечно, но когда Ямамото лизнул его анус и спросил: - Можно? – Гокудера нашарил под подушкой и бросил ему смазку и презервативы. Запасливый. В тот раз они до сути так и не добрались: Ямамото вылизывал друга, то ввинчивая язык внутрь, то облизывая стоящий член. Гокудера снова кусал руки и всхлипывал, подтягивая колени к груди. Но не просил. Пока. Гордый. Ненадолго. Ощущения были абсолютно крышесносные, - когда Ямамото всё-таки воспользовался щедрым разрешением. Вот тогда Гокудера всё-таки начал просить, начал насаживаться на пальцы… Ямамото готов был всё-таки заставить его кончить так, но это было бы жестоко по отношению к себе: яйца ныли уже от возбуждения. К тому же, Гокудера, кончающий на его пальцах – «пройденный этап». Это круто, это сильно, это соблазнительно, но теперь можно совсем по-другому. Можно толкаться внутрь, медленно, так, что самому больно, и обмирать, когда распахиваются глаза: чувственный, отзывчивый Гокудера даже на это реагировал ярко. Очень ярко. Безумно хотелось войти сразу до конца и вбиваться в него, в этот жар и тесноту, это же Гокудера, как можно удержаться!.. А потом Гокудера подался навстречу, закусив губу, и перед глазами взорвалась сверхновая. И ещё раз, когда стало уже слишком хорошо – обоим, сложно спутать вопли Гокудеры с чем-то ещё… Тот просто не умел молчать, когда рот свободен. Обычно Ямамото его целовал: есть в этом своя прелесть, определенно. Перед тем, как они пошли к Цуне, пришлось отлежаться: Гокудеру не держали ноги, а Ямамото было просто слишком лениво отлепляться от этой восхитительно худой спины и идти куда-либо. В который раз Ямамото подивился предусмотрительности друга, выуживая из-под кровати пачку влажных салфеток. Гокудера вообще был… Ну, не совсем гений, с литературой, например, проблемы были даже у него (хотя и только потому, что он ленился читать что-то, что нужно было прочитать обязательно), но – очень умный парень. Очень. И умел учить, пусть и прерываясь периодически на то, чтобы перекуром снять злость на «бейсбольного придурка». Цуне было легче: от него Гокудера мог вытерпеть почти всё, так и не поменяв тона на раздражённый. О том, что Цуна занимается с Гокудерой, не знал только ленивый, и учителя хвалили итальянца, когда у Цуны получалось что-то, в чём он раньше был полным нулём. Ямамото, даже если и присутствовал, чаще не прислушивался: ему нравилась обстановка в доме у Цуны, там хорошо было проводить время. У себя ему тоже было хорошо, но дома не было чувства компании… Да и отцу он был нужен сейчас реже, чем раньше: тот экспериментировал с новыми рецептами и не собирался подпускать сына к ресторанчику, пока всё не проверит и не отработает. Эксперимент затягивался, и иногда Ямамото, пряча улыбку, оттирал с кружек следы губной помады. Отец, очевидно, считал, что действует незаметно. Ямамото был за него рад, но дома предпочитал проводить поменьше времени. А если не дома и не у Гокудеры (как бы ни хотелось, невозможно торчать там вечно), то где, как не у Цуны? С того раза, когда Гокудера подпустил его к себе так близко впервые, Ямамото нашёл в этом ещё одну прелесть. Он смотрел. Цуна не обращал внимания, мечнику свойственно было разглядывать пространство с мягкой улыбкой, думая о чём-то своём, но иногда кивая в такт словам поблизости, - а вот Гокудера его взгляды чувствовал, и смущался, терялся, начинал рычать. В самый первый раз, когда Гокудера сорвался – под окнами то и дело раздавался смех Кёко, и Цуна особой внимательностью не отличался, - Ямамото сначала утешил Цуну и усадил его заниматься дальше, а потом побежал за Гокудерой. Тот нашёлся за углом, и был так очаровательно угрюм… Ямамото вынул из мгновенно ослабевших пальцев сигарету, поцеловал уголок искривлённых от гнева губ. Гокудера пытался что-то кричать, высказать своё возмущение, но Ямамото привычно сжал его запястья, не давая дёрнуться, и целовал, пока хватало дыхания, а потом переводил дыхание и целовал снова. Цуна потом, конечно, очень извинялся за невнимательность, а Гокудера – за срыв. Ямамото просто наблюдал за обоими, улыбаясь непонятно чему. И Ямамото скорее съел бы любимую биту, чем признался бы: его дико заводит мысль о том, чтобы довести Гокудеру до оргазма только поцелуями. Гокудера возбуждался, это да, но потом начинал тереться о него, рычать, требовать прикосновений. Тонкий, гибкий, отзывчивый. Красивый. Ямамото бесконечной скороговоркой шептал это другу, приникая губами к истерзанной шее, к тонким запястьям, ключицам, втягивая в рот неожиданно тёмные на бледной коже соски. Гокудера стонал и ругался. С ним было… Он стал – всем. К Гокудере хотелось идти и тогда, когда хорошо, и тогда, когда плохо. Он принимал его любым, и подставлял шею, выгибался, стонал в голос, просил, - гордость оставалась уже за пределами этой комнаты. Буквально. Уже на кухне Гокудера превращался в привычного всем, кроме Вонголы, ублюдка с мрачным взглядом, и огрызался, когда Ямамото его обнимал. Недолго, правда, огрызался. Ну как на этого парня можно реагировать спокойно? У кого вообще язык может повернуться назвать его холодным, Гокудеру Хаято? Он всё делал эмоционально: ел, пил, объяснял, ругался, трахался… Отдавался упоённо, орал мало не в голос: Ямамото обожал ловить эти крики в поцелуй, и продолжать, пока Гокудера не проваливался в эти ощущения совсем. А потом долго зализывать следы на коже. Рядом с ним невозможно было хандрить: слишком мил он был, этот угрюмый на людях парень, и слишком очаровательно крутил на пальцах кольца, задумавшись, или кусал ногти, размышляя, или бездумно чертил квадраты на тетрадных листах, пока Ямамото думал над какой-нибудь задачей. Даже действительно учиться у него стало в конце концов необыкновенно интересно. С ним было хорошо, действительно хорошо…