Покой нам только снится

Планолет, летящий высоко в небе, уносил своих пассажиров из Капитолия в Двенадцатый Дистрикт, туда, где кроме пепелища и кучки домов в Деревне Победителей не осталось ничего. И в этом забытом Богом месте кому-то предстояло привыкнуть жить заново, а кто-то даже должен будет научиться выживать там, куда не попадал и в страшном сне. Каждый нашел себе какое-нибудь занятие, чтобы скоротать время. Плутарх, вызвавшийся сопровождать гостей столицы до дома, все время улыбался и безуспешно пытался завязать разговор то с одним, то с другим пассажиром. Китнисс сидела в мягком кресле и, откинув голову на подголовник, пыталась вздремнуть. Пит неотрывно смотрел в окно, за которым видны только белые клубы облаков, окружавшие корпус планолета словно вата маленькую детскую игрушку. Хеймитч сидел, упершись локтями в колени, и массировал виски, пытаясь избавиться от головной боли, и изредка вяло отвечал на вопросы Хевенсби. Эффи пристроилась у дальнего окна планолета и вполголоса жаловалась сама себе на свою участь. И хотя ее почти не было слышно, Эбернети ужасно раздражало ее нытье. - Может, хватит уже на нервы действовать?! – крикнул он, заставляя Китнисс поднять голову и посмотреть сначала на своего наставника, а затем на Эффи. - Я, что, мешаю тебе? – проворчала Тринкет. - У меня уже голова раскалывается от твоего писклявого голоса и невыносимого нытья! – прорычал Хеймитч. - Меньше пить надо! – парировала Эффи. - И, вообще, это все из-за тебя! Из-за твоей непроходимой тупости я вынуждена буду жить в вашей дыре! – женщина сорвалась на крик. - Эффи… - начал было Плутарх, но не успел ничего сказать. - Ты тоже хорош! Не мог помочь нормально, не нужно было вообще лезть! – перебила его бывшая сопровождающая. Теперь все, включая Пита, который на какое-то время погрузился в свой собственный мир, из которого ему еще не до конца удалось вырваться, внимательно наблюдали за перебранкой ментора и сопровождающей. - Действительно! Я виноват в том, что тебя не казнили на центральной площади в первый же день после победы повстанцев! Наша с Плутархом вина, что ты все еще жива и теперь сидишь тут и ноешь, вместо того, чтобы кормить червей в могиле! – со злостью в голосе прокричал Хеймитч. Эффи, вероятно, хотела сказать что-то еще, но ее голос сорвался, и она отвернулась к окну. Китнисс заметила подрагивающие плечи сопровождающей и поняла, что она плачет. Сойка поспешно отвела взгляд. Она никогда не умела успокаивать плачущих людей и проявлять сочувствие словами, только поступками, а сейчас? Что можно сделать? Ничего! Все уже решено. После того, как Сноу казнили, вся команда еще какое-то время провела в столице, после чего Койн ненавязчиво дала понять, что Китнисс вместе с Питом должны вернуться в родной дистрикт, чтобы подбодрить людей, показав, что жизнь продолжается. Они должны продемонстрировать, что, несмотря на все невзгоды, вернулись домой и пытаются восстановить Двенадцатый. Хеймитч также должен вернуться с ними, чтобы присматривать за ребятами, ну и помогать им советами - он ведь, как-никак, их наставник. Мать Китнисс ни к чему не обязывали, и она решила не возвращаться. Ей тяжело в Двенадцатом, где все напоминает о погибших муже и младшей дочери. Китнисс тоже нелегко, но, видимо, она сильнее, чем ее мать, или у нее просто нет выбора. Плутарху с Хеймитчем с трудом удалось вытащить Эффи из тюрьмы. Койн собиралась казнить ее, как пособницу режима Сноу, ведь, если ее не убили при прежнем режиме, значит, не видели в ней угрозы для себя. Стало быть, угроза есть для Койн. Хеймитч с трудом убедил ее, что Эффи вообще ни к чему не могла быть причастна ввиду особого склада ума, а проще говоря, благодаря своей глупости. В итоге, Койн сдалась и согласилась оставить Тринкет в живых, при условии, что та покинет Капитолий и будет жить под присмотром Хеймитча и Сойки-пересмешницы в Двенадцатом. Для Эффи это был сильнейший удар. Еще бы, оставить привычную жизнь в столице и отправиться на другой конец страны, в разрушенный город, который и раньше-то назвать хотя бы стабильным, а не то что процветающим, язык не поворачивался. Когда Хеймитч сообщил Тринкет решение президента, девушка пару минут стояла в ступоре, а потом вдруг бросилась на бывшего ментора с кулаками. Эбернети без труда ухватил ее за запястья и с криком «Успокойся!» чуть ли не швырнул на диван. Эффи свернулась калачиком в углу дивана и зарыдала. Мужчина молча вышел, хлопнув дверью, а она так и просидела на диване, рыдая в подушку, несколько часов. Когда слезы закончились, она вышла из гостиной и отправилась в свою временную комнату приводить себя в порядок. Когда капитолийка появилась к ужину, успевший к тому времени выпить Хеймитч, подлил масла в огонь: - Что, решила в последние дни в столице использовать всю свою косметику? – усмехнулся мужчина, хотя макияж Эффи ничем не отличался от того, что был раньше. - Учти, в Двенадцатом таким видом можно распугать всех желающих вернуться. Койн еще решит, что ты пытаешься сорвать ее планы по восстановлению страны, - добавил он, когда Тринкет промолчала. Эффи поприветствовала Китнисс и Пита, а Хеймитча не удостоила даже взгляда. После ужина все разошлись по своим комнатам, чтобы подготовиться к отъезду. И вот сегодня вся компания уже подлетала к Двенадцатому Дистрикту, в котором им придется учиться жить заново. Добравшись до Деревни победителей, где теперь живут первые из тех, кто вернулся в родной дистрикт, Эффи обнаружила, что единственный свободный дом расположен по соседству с Хеймитчем. Как ни билась Тринкет, другого свободного, уцелевшего после бомбежки, жилья не оказалось. Китнисс даже стало жаль Эффи. Бедняга, что же ей так не везет? И в Двенадцатый отправили и по соседству с Эбернети поселили. Хотя, какая разница, Хеймитч все равно будет пить запоями, даром, что обещал приглядывать за своими подопечными, к которым теперь добавилась бывшая коллега. Скорее всего, это им придется приглядывать за своим бывшим ментором. Вряд ли Эффи придется часто с ним видеться. Как оказалось, к их приезду уже подготовили дома - во всех четырех горел свет на кухнях и были натоплены печки. Все молча разошлись по домам. Что теперь будет? Как сложится их дальнейшая жизнь? Сказать хотя бы приблизительно не мог никто из них - перелом в политической жизни страны всегда сказывается на простых людях, и часто это влияние оказывается совсем не благотворным. Зайдя к себе, Китнисс почувствовала щемящую боль. Этот дом так сильно напоминал ей о Прим. О ее маленькой сестренке, которую она не смогла уберечь. Китнисс представились все тихие, радостные вечера, когда они с Прим болтали, смеялись, играли с Питом в шахматы, пока мама готовила ужин. Пит… За всю дорогу он ни словом не обмолвился с ней. Так невыносимо больно видеть, как любимый человек, словно не замечает тебя. Как же ей не хватает ее мальчика с хлебом. Если бы он сейчас был рядом... Он бы подошел, обнял, заверил, что все будет хорошо, что они со всем справятся. Но он не придет, не обнимет, не скажет слова любви. Он сейчас в своем доме, в нескольких шагах от нее и в то же время так далеко, как никогда. В Капитолии его всеми силами пытались вылечить, но что получилось в итоге, никто не знает. Нет, Питу определенно лучше, он теперь понимает, что Китнисс не переродок, а девушка, которую он любил и готов был отдать за нее жизнь. Вот только это знание не вернуло его прежних чувств. Он смотрит на Китнисс так, словно они друг другу чужие, словно не было всех тех объятий и поцелуев, тихих ночей, когда они засыпали на одной кровати, чтобы защитить друг друга от кошмаров. Словно все это был лишь сон. Китнисс горько заплакала и опустилась в кресло. Только сейчас, потеряв любовь Пита, она поняла, как сильно его любит и любила всегда. Как же хотелось вернуть то время, когда они беззаботно смеялись и радовались тому, что могут быть рядом друг с другом. Пит вошел в жарко натопленную кухню и по спине пробежал холодок. Он один в пустом доме. Неприятное ощущение. Раньше такого не было. Пит вспомнил почти все, что было до Третьей Квартальной Бойни. Вспомнить то вспомнил, вот только он до сих пор иногда не мог понять, какие из возникающих в его голове картинок настоящие, а какие – нет. Вот он вечером заходит в свой дом и сразу идет спать, ведь на часах уже почти полночь. Что он делал до этого времени? Где был? Память услужливо подбрасывает картинку: они с Хеймитчем играют в шахматы в доме Китнисс. Миссис Эвердин готовит ужин, а Китнисс и Прим внимательно наблюдают за игрой, периодически вставляя какие-нибудь комментарии и отвлекая Пита от игры. Кажется, все счастливы, и он тоже. Пит смотрит в глаза Китнисс и видит в них… нет, не любовь и нежность, а холодный расчет и ненависть. Кого она ненавидит? Его? Но за что? Нет, это не то… Вот оно, настоящее воспоминание. Те же глаза, только в них тревога за него и бесконечная нежность и любовь. Вот! Оно настоящее! Или нет? Или настоящее то, где серые глаза горят злобой? Пит схватился за голову и, глухо застонав, опустился на стул. Как же разобраться? Как понять, что, правда, а что ложь? Как понять, что за чувство разрывает его сердце, когда он видит Китнисс? В нем будто боролись два человека - одному безумно хотелось прижать девушку к себе, ощутить ее тепло, почувствовать ее запах, услышать свое имя из ее уст, а другой боялся. Да, боялся Огненную Китнисс и ненавидел ее до онемения, до дрожи во всем теле. Иногда Пит с трудом подавлял желание убежать подальше от взгляда серых глаз. Неопределенность разрывала его на части. Хотелось уже понять, что именно он чувствует к Китнисс? Какая из двух половин его сознания победит: любовь или ненависть? Тяжело вздохнув, Пит начал проговаривать вслух все свои вопросы, словно спрашивая кого-то. Это ему посоветовал доктор Аврелий. Вообще-то он посоветовал действительно кого-нибудь спрашивать, вот только кого? Китнисс? Нет. Пит даже «привет» иногда сказать не может. Хеймитча? Еще лучше! Тот вообще от бутылки не отрывается. Эффи? Ей сейчас и своих проблем хватает. Остается он сам. Пит задавал себе вопросы и сам же пытался на них отвечать. Получалось совсем не то. Он отвечал так, как хотелось ему самому. В итоге, парень бросил свою затею и ушел наверх, в свою спальню. Хеймитч, едва добравшись до дома, выгрузил запас белого ликера, который привез с собой из столицы и развалился на диване с открытой бутылкой в руке. Все кончено! Мучения простых смертных закончились, Голодные Игры закончены! Нет, точнее, в Капитолии проведут еще одни, последние Игры, но жителей дистриктов это уже не касается. Это будет испытание для изнеженных капитолийцев. Жестоко, но справедливо. Теперь остается только жить и радоваться спокойному существованию. Однако интуиция подсказывала Хеймитчу, что безмятежное спокойствие надолго не затянется. Хотя, ему-то какая разница? Главное, чтобы выпивка всегда была под рукой. После того, как бутылка почти полностью опустела, мужчина забылся беспокойным сном. Войдя в свой новый дом, Эффи оглядела кухню и прошла в гостиную. Только сейчас она в полной мере осознала, что ей теперь предстоит здесь жить одной и самостоятельно о себе заботится. Она ведь даже не умеет толком готовить, а из тех продуктов, что есть в Двенадцатом – тем более. Женщина забралась на диван и, прижав колени к груди, заплакала, уронив голову на руки. У нее складывалось такое ощущение, что она до сих пор в тюрьме, вот только теперь без надежды на освобождение. Двенадцатый Дистрикт – это самый настоящий карцер, из которого нет выхода! Как же так получилось что она, истинная капитолийка, вынуждена жить в захолустном городишке, в котором всего несколько домов? Это неправильно! Тринкет проплакала несколько часов и заснула только под утро. Разбудил ее стук в дверь. Странно, в доме стало холодно. Эффи завернулась в плед и побрела к двери мимо оставленных в углу чемоданов. - Кто там? – испуганно спросила она. - Привет, Эффи. Это я, Пит. Женщина облегченно вздохнула и впустила парня. - Привет, Пит. Рада тебя видеть, - поправляя парик, сообщила она. - Я хотел прогуляться и заметил, что у тебя дым из трубы не идет. Ты что, замерзнуть решила? Зима ведь, печь топить нужно! – назидательным тоном проговорил Мелларк. - О чем ты, Пит? Я житель столицы! Какая печь? Я даже не знаю, что буду есть, - срывающимся голосом пробормотала Эффи. - Ну потому я и пришел. Ты ведь о нас заботилась, теперь наша очередь, - улыбнулся парень и сразу прошел прямо на кухню, остановившись у печи. Через полчаса от натопленной печи уже распространялся жар, и довольная Эффи благодарила Пита за помощь. Парень ушел, но потом вернулся с маленькой кастрюлькой в руках. - Я поесть тебе принес. Мне Сэй приготовила утром, а я решил поделиться, - улыбаясь, сообщил парень и добавил, - она просто не знает тебя, поэтому не пришла помочь, - виновато потупив взгляд добавил он. - Я понимаю, - горько улыбнулась Эффи, - спасибо за помощь. Пит ушел, а Эффи осталась одна. Снова. Что делать? Как жить дальше? Она не знала. Она даже не представляла, чем можно заняться в этой глуши. Наверное, тем же, чем она занималась в тюрьме – размышлять о своей жизни. Эффи позавтракала тем, что принес Пит. Это оказался какой-то странный суп, больше похожий на воду с плавающими в ней овощами. После еды она снова устроилась на диване в гостиной и задумалась над своим ужасным положением. Из всех вернувшихся в Двенадцатый, кажется только Пит вел себя более-менее нормально. Он хотя бы выходил в город, где кипела работа, пытался найти себе занятие, как-то помочь Эффи, ведь он понимал, что сама сопроводитель не справится. Вот только то, что у парня в душе, не знал никто. А Пит с каждым днем все больше запутывался и не мог понять, как вести себя. Он все чаще думал о Китнисс и не мог разобраться, что чувствует к девушке и чувствует ли вообще что-то. Сама же Эвердин вне дома не появлялась. Сэй готовила ей и Питу еду, топила печь в доме девушки. Китнисс же целыми днями сидела, словно в ступоре. Ей так хотелось увидеть Пита, но она боялась. Нет, не того, что он убьет ее. Она боялась увидеть в его глазах безразличие и равнодушие. Сейчас Китнисс казалось, что нет ничего страшнее его равнодушия. Дни пролетали незаметно. Китнисс все действия выполняла автоматически: ела, пила, спала, когда хотела. Больше ничего делать не было ни сил, ни желания. Хеймитч вернулся к своему обычному состоянию – длительному запою, из-за которого его уже больше недели не видели соседи. Впрочем, никто особо не переживал, не до него сейчас, да и все уже привыкли к образу жизни Эбернети. Эффи почти неделю просидела безвылазно. Проснувшись сегодня утром, как обычно на диване в гостиной, она поняла, что не может больше так жить. Только открыв глаза, Эффи почувствовала, что стены в доме, словно давят на нее, грозят обрушиться, завалив обломками. «И как только люди месяцами не покидают свои дома?» - подумала Тринкет. Даже в тюрьме ее, как и всех заключенных выпускали на прогулки во двор, а тут она сама себя заточила в четырех стенах. Тяжело дыша, женщина вскочила с дивана и будто вырвалась из темницы, выбежав из дома. Она прислонилась к двери и глубоко задышала, чувствуя, как проходит неизвестно откуда взявшаяся слабость в ногах. Несколько минут на свежем воздухе привели Тринкет в чувство. Она капитолийка до мозга костей и она обязательно вернется в родной город. Не навсегда же принято решение. Сказано ведь было «До особого распоряжения». Значит, еще не все потеряно. Не нужно опускать руки. Нужно жить, пусть пока жизнь больше напоминает существование. Хватит издеваться над собой! Не хватало еще заболеть! Тут же нет ни одного врача, не говоря уже о нормальных лечебных учреждениях. Эффи вернулась в дом и решила, что пришло время что-то менять. Она затащила стоящие в углу чемоданы в спальню, но не стала их распаковывать. Единственное, она достала несколько своих самых «простеньких» нарядов, таких, чтоб было не жалко носить в этом захолустье. Все остальное она прямо в чемоданах засунула в шкаф. С обувью Эффи поступила так же. Потом взглянула на себя в зеркало. Вчера она так и заснула с макияжем на лице и париком на голове. Сейчас парик немного сдвинулся с места. Женщина стянула его с головы, освобождая светлые волосы средней длины, которые сейчас были примяты в таком положении, в котором она запихнула их вчера под сетку парика. Со дня приезда из столицы, Эффи каждый день приводила себя в порядок, надевая парик и нанося все слои макияжа. Сегодня, глядя на себя в зеркало, Тринкет пыталась понять, для чего и для кого она все это делала? Она живет в забытом Богом месте. Здесь не то, что макияж, здесь туфли хорошие надеть и то жалко. Решено, Эффи подождет… все это подождет до возвращения в Капитолий. Капитолийка запихнула парик в шкаф и отправилась в душ, смывать с себя вчерашний макияж. Китнисс уже который день мучилась, вспоминая Пита. Она пару раз видела его в окно - парень проходил мимо ее дома и даже не взглянул в сторону двора, не говоря уже о том, чтобы зайти и поговорить. Как же ей хотелось сейчас увидеть его, убедиться, что в его глазах нет безразличия. Сейчас она будет рада даже если он ненавидит ее. Пусть в любимых голубых глазах будет плескаться ненависть, злость, отвращение, но не равнодушие… нет. Эти голубые глаза, в которых когда-то светилась нежность и любовь, они не могут стать холодными, как лед. Он ведь такой родной и любимый. Он не может стать чужим. Не может. Китнисс не допустит этого. Девушка словно очнулась ото сна. Она вскочила и выбежала из дома. С момента возвращения из Капитолия Пит не мог решиться на один шаг. Такой маленький и такой важный. Каждый раз, проходя мимо дома Китнисс, он чувствовал, что его неумолимо тянет в ее двор, но он не знает, что будет, когда он увидит девушку. Что она скажет? Как отреагирует? Испугается? Попросит уйти? Или скажет, что все закончилось, так и не начавшись? Несмотря на то, что парень не до конца разобрался в себе и своих чувствах, он уже сейчас боялся ее отказа. Почему? Может потому, что он снова чувствовал что-то к этой девушке? А может всегда чувствовал, просто это «что-то» на время затмил туман охмора. Теперь, когда воздействие яда проходит, парень понимал, что ему очень нужно увидеть Китнисс и понять, что он чувствует на самом деле. Из печи доносился запах свежеиспеченных булочек с сыром. Ее любимых. Он это помнил. Зачем он вдруг решил приготовить их? Чтобы порадовать ее? Мелларк и сам не знал, для чего он все это делает. Он просто чувствовал, что должен пойти к ней прямо сейчас и хотя бы увидеть. «Сейчас или никогда. Я должен понять где правда, а где ложь», - думал Пит, держа в руках маленькую теплую булочку. Пит буквально выбежал из дома и бегом направился к Китнисс, словно подсознательно отрезая себе пути к отступлению и не оставляя времени на раздумья. Он чуть не сбил девушку с ног около ее дома. Она удивленно и испуганно посмотрела на парня, не веря своим глазам - во взгляде Пита она увидела решимость и уверенность, которые одновременно и обрадовали и, в какой-то мере, напугали девушку. Не хотелось тешить себя ложными надеждами. Точнее... Хотела, чтобы надежды не были ложными. - Привет, - произнес молодой победитель, глядя прямо в серые глаза. Сердце быстро стучало в груди, ладони вспотели, лишний раз доказывая, как сильно волнуется парень. - Привет, - тихо ответила Китнисс. Воцарилось долгое молчание, которое прервал Пит: - Ты меня любишь. Правда или ложь? – выпалил он на одном дыхании. - Правда, - ни на секунду не задумавшись, произнесла Эвердин. Да, теперь она с полной уверенностью могла сказать, что любит его. Любит всей душой, всем сердцем. И всегда любила, вот только осознала это слишком поздно. Или еще не все потеряно? Ведь если Пит сам пришел к ней и задал такой важный и такой серьезный вопрос, значит, он об этом думает. Значит ли это, что в глубине души он все еще любит девушку? Или это просто попытка избавиться от наваждения? В любом случае, Китнисс вдруг почувствовала огромное облегчение. Она смотрела в глаза парня, в которых отражалась смесь из самых разных, порой противоречивых чувств и понимала, что ту смесь отчаяния, любопытства, решимости, недоверия, страха, притяжения и чего-то теплого и родного, что искорками проскакивало в его взгляде, никак нельзя назвать равнодушием. И осознание этого дарило надежду. Надежду на исцеление, на то, что ее Пит еще может вернуться к ней. Пит улыбнулся. Непонятно почему, но он верил девушке и понемногу осознавал, что то чувство, которое он испытывает или испытывал к ней раньше – любовь. Любовь словно оживала от зимней спячки, почувствовав приближение весны. Она робким ярко-зеленым ростком пробивалась сквозь толщу пепла, оставшегося в душе парня после пожара, разожженного президентом Сноу и Капитолием с его чертовыми Играми и жестокостью, убивающей все человеческое в еще юных душах. Ей трудно, она ведь так долго была погребена под болью и отчаянием, но она справиться. Его любовь обязательно справится. Она вырастет, окрепнет, снова станет такой как прежде, снова заполнит израненное сердце. Нужно только дать ей шанс. И Пит понимал, что готов дать своей любви еще одну попытку, готов позволить нежности, маленьким комочком затаившейся в его душе, расти, заполняя его израненное сердце, выплескиваясь наружу, согревать своим теплом не только его, но и ее. Только сейчас он вспомнил, что в его руках до сих пор булочка. А Китнисс, кажется, не обратила на это внимания. - Это тебе. Твои любимые, - пробормотал Пит, протягивая теплый хлеб Китнисс. Глаза девушки заблестели от подступивших слез, но ни одна соленая капля не скатилась по ее щеке. Кому-то это могло показаться безразличием и холодностью, но Пит, на каком-то подсознательном уровне чувствовал, что Китнисс сейчас на пределе своих возможностей и только сильный характер и крепкая, закаленная воля не позволяют разрыдаться при нем. - Пит, - прошептала она и обняла его. Парень осторожно приобнял Китнисс, прислушиваясь к своим ощущениям. Он вдыхал родной запах ее волос, крепче прижимая девушку к себе и вдруг прошептал: - Всегда. Китнисс все же не удержалась, и Пит услышал тихий всхлип, в тот момент, как девушка обняла его, обвив руками его шею. Ее мальчик с хлебом возвращался. Теперь она не отпустит его никогда. Китнисс немного отстранилась и заглянула в любимые голубые глаза. Как же она соскучилась по их нежному сиянию. Она поддалась порыву и мягко прикоснулась к губам Пита. Он был немного напряжен, но все же не отстранился, а через пару секунд ответил на поцелуй. Несмело, робко, боязливо, но ответил. Он доверился Китнисс настолько, что позволил ей впервые за долгое время быть настолько близко к нему, обнимать его, целовать, быть рядом. И все же, дискомфорт давал о себе знать. Девушка почувствовав, как напряглись мышцы Пита под ее руками, прервала поцелуй и поспешно отстранилась. Шатенка неловко переминалась с ноги на ногу, не зная, что сказать, но Пит, немного придя в себя, робко улыбнулся и снова протянул ей хлеб, разряжая этим обстановку и позволяя девушке облегченно выдохнуть. - Спасибо, - пробормотала Эвердин, принимая из его рук булочку и вдыхая ее аромат. - В домашней печи получается не так, как в пекарне, но все же, - извиняющимся тоном проговорил Пит. - Спасибо. Это так напоминает то время, когда… когда... – голос Китнисс предательски дрожал и она замолкла, шумно сглотнув комок, образовавшийся в горле. - Мы вернем то время. Обязательно, - попытался уверить то ли девушку, то ли себя самого Пит. Он был не уверен в собственных чувствах и ощущениях. От этой неопределённости было очень тяжело. Но он хотел верить, что всё наладится. - Я хочу только, чтобы вернулся ты. И я знаю, ты сможешь, - глядя прямо в глаза парня, уверенно проговорила Китнисс. - Я стараюсь, - тихо ответил он, завороженно вглядываясь в глаза девушки, будто ища в них ответы на все свои вопросы. - Я знаю. И я помогу тебе, - заверила Китнисс. - Спасибо, - искренне поблагодарил Пит, - я пойду, наверное, - пробормотал он через некоторое время. - Может, зайдешь? Чай попьем? – с надеждой предложила Сойка. Ей так хотелось, чтобы парень пошёл с ней. И именно сейчас. Она чувствовала, что это нужно сделать. Чувствовала, что и сама очень этого хочет. - Ты… не боишься? – с сомнением спросил Мелларк. Ему и самому было страшно, что уж говорить про девушку перед ним. Какой бы победительница Двенадцатого Дистрикта не выглядела холодной, а всё же была хрупкой, ранимой. Он это знал. Но не был уверен, что это правда. - Нет, - уверенно ответила Эвердин. - Я знаю, мой Пит не причинит мне вреда. Парень улыбнулся и пошел вслед за Китнисс. Он поступил правильно, позволив себе попытаться начать все сначала. Они обязательно справятся. Вместе они обязательно справятся и теперь он в этом не сомневался.