Покой нам только снится

Вот и наступил тот день, когда должен был приехать поезд из Капитолия. У Эффи с утра было отличное настроение. Еще пару дней назад она приготовила платье, в котором планировала поехать в столицу, вытащила из чемодана кучу косметики, подобрала парик и туфли и вообще тщательно продумала свой образ, и теперь осталось только надеть все это на себя, чем женщина и занялась с самого утра. В итоге, потратив больше времени, чем обычно, Эффи была готова. Бордовое платье, украшенное пышными рюшами, парик с розовыми локонами, в тон платью шляпка, которую Тринкет прицепила поверх искусственной шевелюры, туфли на невообразимо высоком каблуке. Со всем этим проблем вроде бы не возникло, а вот с макияжем… то ли Эффи нервничала, стараясь сделать все идеально, то ли сказывалось долгое отсутствие практики, но капитолийке все время казалось, что что-то не так. Она снова и снова переделывала, подправляла, подкрашивала то тут, то там, но в итоге, все же справилась. «Жаль маникюр хороший в домашних условиях не сделаешь» - сокрушалась Эффи, покрывая ногти простым вишневого цвета лаком. Она планировала исправить ситуацию, оказавшись в Капитолии, и уже мысленно прошлась по всем салонам красоты и модным магазинам столицы, предвкушая реальный шопинг. Наконец, все было готово и Эффи, захватив с собой небольшой чемодан с вещами, вышла из дома и отправилась к Китнисс, в доме которой было решено собираться. Как только Эффи вошла в гостиную, ее тут же с ног до головы обсмотрели три пары глаз. Капитолийка, несмотря на свое беспечно-веселое настроение, почувствовала напряжение, царившее в помещении, но решила не принимать все слишком близко к сердцу. - Я уже и отвыкла от такого твоего вида, - усмехнулась Китнисс. - Да уж. Не привычно после стольких месяцев снова видеть тебя прежней, - задумчиво проговорил Пит. Тринкет же, приняв их высказывания за комплементы, лишь смущенно улыбнулась и вежливо поблагодарила. - Какой кошмар! – буркнул Хеймитч. - Да что ты понимаешь в красоте? – вскипела Эффи, искренне верившая, что никогда еще с того самого дня, как прибыла в Дистрикт-12, она не выглядела так замечательно. - Даже моих скромных познаний хватает, чтобы понять, что ты сейчас похожа на клоуна, - съязвил Хеймитч в ответ. - Даже и не старайся. Тебе не удастся испортить мое прекрасное настроение, - ответила Эффи и присела на свободный край дивана. Женщина, за время, проведенное в дистрикте успела отвыкнуть от язвительных комментариев бывшего ментора относительно ее внешности и теперь восприняла их более болезненно, чем обычно, но и его хамское по столичным меркам поведение не могло испортить ей день. Именно поэтому она прозрачно намекнула на то, что не намерена продолжать разговор, и предалась мечтам. Хеймитч снова окинул капитолийку оценивающим взглядом и отвернулся. Он вдруг вспомнил тот день, когда впервые увидел Эффи без всей этой боевой раскраски и очень удивился, узнав, что за слоем косметики и ворохом рюшек и бантов скрывается довольно миловидная молодая женщина. Как мужчина, он естественно, не мог не заметить ее красоты. Однако будучи человеком грубым и далеким от романтики, он не высказал своего мнения. А сегодня, увидев прежнюю Эффи, он почему-то огорчился. Вот, казалось бы, какая разница, как выглядит эта капитолийская барышня? Однако, как оказалось, Хеймитчу не все равно. Он вдруг подумал, что ему будет не хватать ее светлых волос, отливающих на солнце оттенками золотого, ее легкой улыбки, которая выглядит совсем по-иному, когда на лице нет тонны косметики, ее естественности, которая проявлялась во всех ее действиях и словах, пока Эффи жила в Двенадцатом. Вскоре вся дружная компания отправилась на станцию, откуда поезд должен был чуть больше чем за сутки домчать своих пассажиров до столицы. Разместившись в своих вагонах, представители Дистрикта-12 приготовились к долгому пути, после которого каждого из них ждала встреча с обновленной столицей. Кому-то эта поездка сулила радость и веселье, а кому-то новые потрясения и испытания, но для всех она была неизбежна. Через пару часов, когда вся команда Двенадцатого собралась в вагоне-ресторане, подали обед. На этот раз обед был более скудным, чем привыкла Эффи. Это уже не Капитолийский роскошный банкет, но все же, по сравнению с тем, чем ей приходилось питаться в Двенадцатом, стол был просто королевским. Остальные же, за отсутствием аппетита, лишь немного перекусили, больше для того, чтобы скоротать время в поезде, чем для того, чтобы наесться. Дорога до Капитолия заняла чуть больше времени, чем обычно. Все свободное время ребята проводили, кто как мог. Китнисс и Пит почти все время были вместе. С того дня, как они снова начали сближаться, ребята достигли большого прогресса. Приступы Пита стали более редкими, и он постепенно учился их контролировать, а Китнисс стала чаще улыбаться. Вот только сейчас, по дороге в столицу, оба очень переживали из-за того, что может произойти там. Мало того, что с Капитолием у обоих связаны самые плохие воспоминания, так еще и им придется наблюдать за последними Голодными Играми. Пит, да и Китнисс, хоть и не говорили об этом вслух, боялись, что все это может плохо отразиться на процессе выздоровления парня. Хеймитч даже пытался уговорить Койн, не привлекать ко всему этому ребят, или хотя бы не трогать Пита, но президент была непреклонна. Она непременно хотела, чтобы весь Панем видел, что победители, несмотря ни на что, проявляют милосердие и пытаются быть справедливыми, предоставляя капитолийским детям возможность иметь опытных менторов. Самому Хеймитчу тоже не улыбалось быть ментором очередной кучки детей, тем более в этот раз, в связи с малым количеством живых победителей, у каждого ментора будет по несколько подопечных. К тому же, у Хеймитча не было никакого желания даже создавать видимость того, что он пытается им помочь, но, видимо придется честно исполнять свои обязанности, чтобы не было проблем ни столько у него, сколько у Китнисс и Пита. Но это будет по прибытии в столицу, а пока можно было напиваться и не думать ни о чем. Чем собственно и занимался все свое время Эбернети. Только Эффи весь день ходила по поезду с широченной улыбкой на лице и то и дело, сообщала всем присутствующим, сколько часов и минут осталось до прибытия поезда в Капитолий. Ее боевое настроение и попугайский наряд вызывали у всех остальных лишь раздражение, ведь кроме того, что Эффи ни на минуту не замолкала, все время напоминая друзьям о скором прибытии в столицу, так еще и такой ее вид вкупе с обстановкой поезда, которая ни капли не изменилась с приходом новой власти, напоминал ребятам обо всех трех выездах из родного Дистрикта, каждый из которых принес Китнисс и Питу немало бед и страданий. Наконец, поезд остановился на отстроенной заново после революции станции. Радости Эффи не было предела, когда она после почти полугода отсутствия в столице, вновь увидела знакомые улицы и проспекты, пестрящие яркими нарядами спешащих по своим делам жителей, модные дома и огромные торговые центры, в рекордные сроки восстановленные или отстроенные заново после бомбежек и обстрелов, салоны красоты, предлагавшие такой ассортимент до дикости оригинальных идей по обезображиванию собственной внешности, что даже если менять какую-то одну деталь в своей внешности каждый день, успеть за модными веяниями все равно не удастся. Восторг Эффи так и рвался наружу. Она чуть ли не попискивала от переполнявших ее эмоций и пару раз даже захлопала в ладоши, пока крытая бронированная машина мчала всю команду Двенадцатого к бывшему Тренировочному центру, который переделали под элитную гостиницу. Восторга капитолийки никто не разделял, но она, кажется, даже не замечала подавленного настроения своих товарищей и то и дело приставала с расспросами то к Китнисс, то к Питу. Женщина настолько разошлась, что стала донимать Хеймитча, общения с которым обычно пыталась избегать. Хеймитч сидел, молча уставившись перед собой и, всю дорогу разглядывал кожаную обивку кресла автомобиля. На все призывы Тринкет выглянуть в окно и полюбоваться местной красотой, ментор отвечал коротким «нет» или чуть более пространным «отвяжись». Когда же женщина отстала от него, Эбернети откинулся на подголовник своего сидения и прикрыл глаза, стремясь избавиться от пестрой ряби в глазах, которую он невольно улавливал даже боковым зрением. Все эти до жути яркие, цветастые наряды, парики, невообразимой формы прически, из волос цвета радуги… все это, казалось, само лезет в поле зрение ментора, стремясь досрочно свести его с ума. Мужчина тяжело вздохнул. И кто-то еще наивно полагал, что этих людей можно изменить. У капитолийцев, однозначно произошла какая-то мутация в генах, которая сделала из людей непонятную пародию не то на клоунов, не то на обезьян, которым дали возможность самим выбирать себе гардероб, не позаботившись о том, что будет с психикой окружающих нормальных представителей человеческой расы. И так как это, судя по всему неизлечимо, оставалось лишь перетерпеть эти несколько недель в столице, а потом снова оказаться дома. В окружении обычных, частенько пьяных, а ведь именно такие чаще и окружали Хеймитча, но все же простых, не клоуноподобных людей. Пит, так же как и Эффи смотрел в окно, но в отличие от своей бывшей сопровождающей, он не восхищался великолепием Капитолия и не радовался возвращению в столицу. Парня больше заботило то, что он ощущает, вернувшись в город, принесший ему и его близким столько боли. Он все пытался разобраться в себе и не мог. Он ожидал чего угодно, повторения и усиления приступов, злости, раздражительности, страха, чего угодно, но не того, что он чувствовал сейчас. А в данный момент он ощущал лишь апатию и безразличие. Из него будто выкачали все силы, оставив без капли энергии. Ему не хотелось не то, что куда-то ехать или идти, ему даже дышать не хотелось и, если бы этот процесс не был автоматическим, то парень вероятно уже умер бы от недостатка кислорода. Глаза Пита были устремлены сквозь окно машины на пеструю толпу капитолийцев, но он не видел перед собой всю эту рябь. Перед мысленным взором парня стоял город после бомбежки. Он будто наяву видел серые стены домов, исписанные лозунгами повстанцев, призывающих к борьбе, дороги, покрытые мерзкой кашей из подтаявшего снега и грязи, которую месили ногами, обутыми в элегантные модельные сапожки на длинных узких каблуках или кое-как втиснутыми в комнатные ботинки и теплые тапочки, столичные жители. Он наблюдал, как из домов, вытаскивая только самое ценное и подхватывая на руки детей, в пальто, одетых поверх домашних халатов, выбегают люди, как они торопятся в центр, спасаясь от надвигающихся отрядов повстанцев, опасаясь, что эти «звери» из дистриктов будут вламываться в дома и убивать мирных жителей. Пит словно на кинопленке, снова видел тот день… последний день революции. Тот день, когда все закончилось… или началось. Сейчас уже точно и не скажешь. В те первые дни после свержения прежней власти все вокруг только и говорили о начале новой, лучшей жизни, вот только сам Пит совсем не почувствовал никаких перемен ни в себе, ни в тех, кто его окружал. Иногда у него проскакивали мысли, только ли у него такое ощущение, что поменялась только форма, а содержимое осталось прежним, или все ощущают нечто подобное, но не придают своим переживаниям особого значения? Поначалу ему хотелось узнать ответ на свой вопрос, но постепенно все это отошло на второй план, уступив место более серьезным проблемам, наподобие той, что теперь делать со своей жизнью и как мириться с тем, что больше он уже не тот, кем был раньше? Все эти мысли о себе, о Китнисс, Хеймитче, Эффи, жизни в родном Дистрикте настолько поглотили Пита, что надолго задвинули в дальний угол его сознания размышления о правильности произошедшего и о пользе революции. А сейчас, снова оказавшись в столице, Пит вновь ощутил потребность обсудить свои чувства с кем-то, кто мог бы его понять. Парень понимал, что заговорить об этом в автомобиле не самая лучшая идея, да и обсуждать со всеми то, что тяготит его, Пит не собирался, поэтому решил дождаться момента, когда останется с Китнисс наедине и сможет поговорить с ней. А пока он сидел, устремив взгляд на дорогу, и старался не думать ни о чем, хотя получалось довольно плохо, ведь картинки прошедшего восстания яркими вспышками отпечатались в памяти парня и теперь, потревоженные видом до боли знакомых мест, то и дело всплывали перед мысленным взором, причиняя ему новые страдания. Китнисс, всю дорогу наблюдавшая за Питом, уловила тот самый момент, когда он, отвернувшись к окну, отрешился от всего и погрузился в свой собственный мир. Девушку не на шутку взволновало состояние любимого человека, и она еще пристальнее стала вглядываться в лицо парня, сидящего напротив, стараясь подмечать любое, даже малейшее изменение в его мимике. Волнение и некое беспокойство, проявлявшееся во всем, начиная от взгляда и заканчивая кончиками пальцев, которыми парень перебирал край своего пиджака, вдруг сменилось абсолютной отрешенностью от всего и Китнисс уже готова была забить тревогу, испугавшись, что вот-вот может начаться новый приступ, но прежде, она обратила внимание на его глаза, которые, несмотря на то, что смотрели куда-то вдаль, будто сквозь все возможные и невозможные преграды, оставались ярко голубыми и по-детски светлыми, такими, какими Китнисс привыкла их видеть еще во время первых Игр. Девушка немного успокоилась, но не перестала наблюдать за Меларком. Она видела, как меняется ежесекундно его выражение лица, хотя глаза его остаются неподвижными и выражают неизменную тоску и боль. Наконец, не выдержав, девушка протянула руку и коснулась ладони Пита. Парень вздрогнул всем телом, будто через руку Китнисс по нему прошел электрический ток. Он будто очнулся ото сна, вынырнув из своих мыслей и, заметив, что неизвестный раздражитель, разрушивший его уединение – это рука девушки, слабо улыбнулся и легонько сжал ее теплую ладошку в своей. Китнисс облегченно вздохнула и тоже улыбнулась. Несмотря на слабую попытку улыбнуться, Пит все еще нервничал, и Китнисс почувствовала напряжение, сковывавшее парня. Она вопросительно взглянула на Пита, на что он еле заметно кивнул и снова сжал ладонь Китнисс. Несмотря на отсутствие какой-либо договоренности, девушка без труда поняла, что Питу есть что ей сказать, но он хочет поделиться своими переживаниями когда они будут наедине. Именно поэтому она не стала больше настаивать, но и руку парня не выпустила до самого конца поездки, справедливо полагая, что так ему будет хоть немного, но проще. Хотя в бывшем тренировочном центре полностью изменили и обстановку, и отделку, и даже немного перепланировали помещения, здание это всем прибывшим из Двенадцатого напоминало прошедшие Игры, и даже Эффи, у которой во время всей поездки рот не закрывался, притихла и посерьезнела, вспомнив, сколько боли и людских страданий ей довелось увидеть в этих стенах, особенно за последние пару лет. Ужин, который пришелся как раз к моменту прибытия гостей, по меркам Капитолия был более чем скромным, но и это осталось незамеченным, поскольку Эффи, отвыкшая от роскоши, была рада и этому, а всем остальным было не до того. После ужина все разбрелись по своим номерам, так как Плутарх милостиво предоставил гостям отдых до следующего утра. Эффи же, сгорая от нетерпения, решила пройтись по ближайшим магазинам, обновить гардероб, да и просто пообщаться с обычными капитолийцами. Выйдя из здания гостиницы в хорошем расположении духа, Тринкет не спеша побрела по тротуару, вдоль высаженной заново аллейки, все деревца которой были аккуратно пострижены и радовали глаз своей идеальной формой. Эффи наслаждалась звонким стуком каблучков по новой брусчатке, видом спешащих по делам капитолийцев, разодетых в разноцветные наряды, разукрашенных во все цвета радуги вывесок модных магазинов и радовалась тому, что, наконец, снова может быть причастна ко всей этой кутерьме. Заприметив магазин, предоставляющий весь ассортимент одежды любимой марки Эффи, она не раздумывая, зашла внутрь. С порога ее вежливо поприветствовала продавщица. Тринкет с удовольствием отметила уровень сервиса, о котором в Двенадцатом Дистрикте не приходилось даже мечтать. На улыбчивой продавщице было надето зеленое неоновое платье, которое едва доходило ей до колен. На ногах у нее были серебристые туфли на высоченном каблуке, которые, тем не менее, не доставляли девушке никакого беспокойства и, судя по тому, как легко она передвигалась по торговому залу, с широченной улыбкой демонстрируя Эффи новинки сезона, не причиняли дискомфорт. Тринкет с упоением разглядывала великолепные платья разных цветов и фасонов, но никак не могла ничего подобрать. Нет, с ассортиментом тут проблем не было, просто Эффи все казалось каким-то не таким. Она вдруг поймала себя на мысли, что еще год назад, не задумываясь, скупила бы половину из того, что висело на витрине, но не сейчас. Она искала что-то, но никак не могла понять, что. Взглянув на консультанта, которая все с той же неизменно-вежливой улыбкой следовала по пятам за взыскательной клиенткой, поминутно спрашивая, чем еще может помочь, Тринкет на мгновение подумала о том, как же ее раздражает ее деланная вежливость и блестящая подводка для глаз, идеально гармонировавшая с париком цвета фуксии. Ей вдруг захотелось попросить девушку оставить ее в покое, но вовремя вспомнив о том, что это невежливо, Эффи лишь вежливо улыбнулась и, состроив гримасу сожаления, извинилась, сообщив, что ей ничего не понравилось, и ушла. Выйдя из магазина, женщина снова побрела по тротуару. Желания зайти в другой магазин, почему-то не появилось, и капитолийка так и шла, разглядывая прохожих и различные вывески, пока не заприметила на противоположной стороне улицы маленькую кофейню, приютившуюся возле здания огромного бизнес центра. Эффи тут же решила, что этим вечером у нее явно не то настроение, чтобы ходить за покупками, и с шопингом на сегодня покончено, и направилась в кофейню с интересным названием «Счастливый день», витиеватыми бордовыми буквами выведенным на светло-бежевом фоне, с намерением выпить чашечку кофе и попробовать какой-нибудь изысканный десерт. Как только Тринкет переступила порог кофейни, администратор, коим оказалась женщина, даже примерный возраст которой Эффи не смогла определить из-за обилия косметики на лице, проводила ее к столику у окна и принесла меню. Эффи, просмотрев толстую книжку лишь до половины, заказала простой черный кофе и фирменное пирожное «Счастливый день». Ожидая свой заказ, женщина огляделась, рассматривая детали интерьера. Стены зала были выкрашены в приятный бежевый цвет, который вкупе с небольшими столиками и стульями из темного дуба, голубоватого цвета светильниками-бра, излучавшими холодный свет, выигрышно контрастировавший с теплыми оттенками обстановки, способствовал созданию уютной атмосферы. Чуть более темные, чем стекло светильников, голубые шторы, закрепленные тряпичными держателями цвета индиго, и такие же скатерти на всех столиках позволяли глазам отдохнуть от уличной ряби и расслабиться благодаря мягкой однотонности. Комнатные цветы, расставленные по всему залу в аккуратных маленьких горшочках, благоухали приятным нежным ароматом, который, смешиваясь с терпким запахом свежесваренного кофе, дарил ощущение домашнего уюта и тепла. Посетители, коих в этот час было предостаточно, вели себя расслабленно и непринужденно. Казалось, их совсем не напрягало то, что смотрелись они как-то нелепо и странно в своих ярких нарядах и разноцветных пышных париках на фоне всего этого великолепного спокойного интерьера. Было что-то неправильное в том, что все эти люди, разодевшись в пух и прах, пришли пить кофе в тихую и уютную кофейню. Посетители, да и работники кофейни были как нелепое дополнение к великолепной картине, пририсованное дилетантом, не понимающим ничего в искусстве. Все они выглядели досадным пятном, кляксой, в самом центре шедевра, коим для Эффи стал интерьер этого замечательного заведения. Эффи вспомнила, как незадолго до поездки в столицу, ей довелось побывать в некоем подобии бара в Двенадцатом Дистрикте. Женщина до сих пор не могла вспомнить это место без содрогания, но сейчас она вдруг подумала, что как раз таки там всё и все были на своих местах. Грязная убогая обстановка, кривые столы и стулья, уродливая посуда и протухшая еда, и такие же грязные, покалеченные жизнью посетители, с уродливой внешностью и стойким запахом алкоголя. Здесь же, на фоне всего этого великолепия, Эффи видела лишь притворство и показуху, от которой ее начинало воротить. Все эти жеманные приветствия, деланные улыбки, коими пестрили улицы Капитолия, кричащие яркие наряды, которыми люди стремились заполнить пустоту души. Тринкет пыталась понять, когда Капитолий и его жители так изменились? Эффи поймала себя на мысли, что вся эта ситуация напоминает бал-маскарад, но никак не обычный день. Женщина тут же мысленно одернула себя, напомнив самой себе, что и она сейчас выглядит примерно так же. Все свои глупые размышления и неподобающие настоящей леди выдумки, капитолийка списала на то, что слишком долго пробыла в убогом Двенадцатом и теперь ей трудно снова привыкать к виду прекрасного. Тринкет вздохнула, ощутив какое-то неопределенное чувство то ли усталости, то ли разочарования. - Прошу, вот Ваш заказ, - ставя на стол чашку с кофе и блюдце с пирожным и улыбаясь во все тридцать два зуба, отрапортовал официант – молодой парнишка, который, тем не менее, уже успел попасть под влияние моды, и исправил форму ушей, которые теперь походили на орган слуха какого-то сказочного персонажа, видимо похожего внешне на смесь лисицы с лопоухим кроликом. - Спасибо, - слишком сдержанно поблагодарила Эффи, не забыв, тем не менее, улыбнуться в ответ. Пирожное оказалось очень вкусным, и Эффи быстро с ним расправилась. Как только она закончила, к ней подскочил официант, чтобы узнать, не нужно ли еще чего-нибудь. Женщина в ответ поблагодарила парнишку и попросила счет. Оплатив необходимую сумму, капитолийка вышла на освещенную яркими фонарями улицу. За то время, пока она пила кофе, стало темно, и Тринкет решила, что на сегодня прогулка окончена, особенно учитывая, что настроение у нее испортилось окончательно. Женщина медленно побрела в гостиницу, намереваясь принять душ и как следует выспаться, раз уж от прогулки не получила никакого удовольствия, за исключением вкусного десерта и хорошего кофе. Хеймитч, направляясь в Капитолий, догадывался, что там, за исключением власти, мало что изменилось, но то, что он увидел, было хуже, чем в самом страшном кошмаре. Эбернети даже на миг решил, что вся эта возня с революцией совсем не стоила свеч, ведь все это не возымело абсолютно никакого действия. Даже тот факт, что в последних Голодных Играх будут принимать участие дети важных персон из Капитолия, казалось, совсем не волновал простых горожан. Они по-прежнему воспринимали Игры, как развлечение, очевидно, совсем не осознавая того, что в этом году гибнуть на арене будут столичные изнеженные детишки, а не голодные бедняки из дистриктов. Капитолийцы были рады тому, что именно их дети не участвуют в Играх. Каждый из них словно говорил «Меня все это не касается. Я и мои дети в стороне. А все остальное не мое дело». Все эти пышные приготовления к Играм, слишком уж живой интерес и даже азарт жителей к тому, что будет происходить на арене в этом году, вызывал в душе мужчины ярый протест, но сам он прекрасно понимал, что эти люди неисправимы. «Горбатого могила исправит», - подумал он, осушая очередной стакан виски. Закрывшись в своем номере сразу после ужина, Хеймитч стал методично осушать одну бутылку за другой, стараясь выбросить из головы все мысли и о Капитолии и о предстоящих играх и о том, что ему снова придется быть ментором идущих на гибель детей. Несмотря на большое количество выпитого спиртного, он вдруг с поразительной ясностью осознал, что эти Игры, по сути, ничем не отличаются от предыдущих. В них так же будут гибнуть невинные дети. Да, это дети видных политиков Капитолия, но большинству из них нет и пятнадцати. Вряд ли кто-то из них когда-то задумывался о том, что творят их родители. Самая большая беда этих детей в том, что они родились в этом городе в это жестокое время. Да, они так же, как и взрослые, смотрели по телевизору Голодные Игры и увлеченно гадали, кто же выиграет в очередном сезоне, не задумываясь о том, что выигрыш одного автоматически становится смертью для других двадцати трех. Или они все же осознавали весь ужас происходящего на арене? А даже если и так, могли ли они что-то сделать? Ответ прост, как дважды два, естественно, они ничего не могли сделать и постепенно из них самих вырастали типичные капитолийцы, радующиеся очередному кровавому зрелищу и привязывающиеся к новому победителю, как к любимой зверушке, о смерти которой хозяева иногда даже горюют. Именно так было на третьей квартальной бойне. Когда стало известно, что в Играх будут принимать участие уже полюбившиеся капитолийцам победители, многие из них стали требовать отменить игры. А почему же они не требовали этого раньше? Почему спокойно наблюдали за смертями невинных детей? Тут тоже все до безобразия просто. Потому что те дети были для них никем, а раз так, то и жизнь их в глазах беспечных капитолийцев не стоила ни гроша. Другое дело победители, любимые зверушки, за которыми интересно наблюдать, которые делают жизнь веселее и разнообразнее, страдания и гибель которых вызовет если не такую же боль, то хоть какой-то отклик у капитолийцев, страдающих мнимой, какой-то даже избирательной сентиментальностью. Мысли Хеймитча, затуманенные алкоголем перетекали одна в другую, смешивались, перескакивали, но все они крутились вокруг предстоящих Игр и их участников. Таких же детей, только детей вражеской стороны. Ментор задумался, что было бы правильнее, если бы за свои грехи расплачивались сами согрешившие, а не их чада, но потом он вспомнил, что именно дети вынуждены были семьдесят пять лет искупать ошибки своих предков. Да, именно так. И теперь справедливость восторжествует, когда отпрыски капитолийских чиновников окажутся на арене. Мысли Эбернети снова спутались и следующее, что пришло ему на ум, было то, что новая власть уподобляется старой, с той лишь разницей, что теперь вектор агрессии направлен на столицу, а дистрикты остались в безопасности. В относительной безопасности. Ведь неизвестно еще, во что все это выльется. Размышляя обо всем этом, Хеймитч не заметил, как постепенно его мысли стали расплывчатыми, затем превратились во вспышки, временами озаряющими сознание, а затем он и вовсе заснул, выпустив из рук ополовиненную бутылку виски, из горла которой пил под конец вечера. Китнисс не сиделось в своем номере. Она, вспоминая дорогу от станции до гостиницы и состояние Пита, тревожилась за парня, который к тому же почти ничего не ел за ужином. Пройдя пару кругов по своему номеру, Китнисс решительно подошла к двери и собиралась выйти из комнаты, когда услышала стук. Девушка моментально открыла, и взору ее предстал удивленный Пит. - Ух ты! Ты что у двери весь вечер простояла? – осторожно спросил он, заметив встревоженное состояние девушки. - Нет. Я к тебе собиралась идти, - ответила Китнисс, смутившись. - Выходит, я тебя опередил, - как-то не очень искренне усмехнулся Пит. - Выходит, что так. Проходи, не стой на пороге, - пригласила Китнисс и, закрыв дверь за вошедшим внутрь парнем, жестом пригласила его сесть на кровать. Пит осторожно присел на край кровати, а Китнисс забралась на нее с ногами. Им обоим многое нужно было друг другу рассказать, но оба молчали, не зная, как и с чего начать разговор. Первым прервал затянувшуюся паузу Пит: - Что-то случилось? – задал он самый, как ему казалось уместный и безопасный вопрос. - Нет, с чего ты взял? – торопливо ответила девушка и быстро отвела глаза. - Ты сказала, что собиралась идти ко мне, и вид у тебя был встревоженный, - неуверенно начал Пит. - Я волновалась за тебя, - честно ответила Китнисс. - Почему? – пытаясь поймать взгляд серых глаз, снова спросил парень. - Не знаю… не могу объяснить… там, в машине… мне показалось, что ты хочешь что-то сказать или спросить. У тебя был такой потерянный и усталый вид, что я стала волноваться за тебя. Еще и за ужином ты был таким угрюмым. Я подумала, вдруг, что не так. Все же этот город… с ним у нас у всех связанны не самые лучшие воспоминания, а у тебя… - Китнисс замолчала, боясь сболтнуть лишнего и добиться того, что Пит окончательно закроется от нее. - Не волнуйся. Ничего такого. Я знаю, ты боишься меня, боишься, что у меня снова начнутся приступы, что я стану агрессивным… - начал Пит, но не успел закончить, потому что его перебила Китнисс. - Пит, я не боюсь… - Не надо, Китнисс. Я сам этого боялся. До самого приезда сюда я боялся, что как только увижу знакомые места, вспомню все, что происходило до возвращения домой, слечу с катушек и потеряю контроль над собой. Боялся, что буду испытывать злость, агрессию. Опасался, что приступы могут возобновиться с новой силой, и я не смогу себя сдерживать, - прервал ее Пит, не дав закончить, - но знаешь, ничего такого нет. Ни злости, ни даже страха. Мне все равно. Я не знаю, должно ли быть так, но, как только я увидел эти пестрые улицы, этих раскрашенных людей, вспомнил все, что произошло в тот самый день, мне вдруг все стало абсолютно безразлично. Ты веришь мне? – робко поинтересовался Пит. - Верю, - тихо отозвалась Китнисс, все это время пристально вглядывавшаяся в потускневшие голубые глаза собеседника. - Китнисс, а что чувствовала ты? – спросил он, после короткой паузы. - Я не знаю, - честно отозвалась девушка. А ведь и правда. Она только сейчас осознала, что абсолютно не задумывалась о том, что она чувствует по возвращении в этот страшный город, который принес ей столько боли. Все время поездки она не сводила взгляда с Пита, и ей казалось, что она ни о чем другом не думает, а сейчас, когда парень задал вопрос, она осознала, что часть сознания все же подметила кое-какие перемены, коснувшиеся ее самой. Девушка только сейчас осознала, какое неприятное впечатление на нее произвела поездка по городу. Ей было даже противнее, чем в первый приезд в Капитолий, когда она впервые выглянула из окна поезда и увидела разодетых в невообразимые наряды капитолийцев, которые радостно приветствовали поезд, везущий им на потеху новые игрушки. Китнисс только сейчас задумалась и попыталась понять, почему ей было так неприятно? Быть может дело в том, что где-то в глубине души, она, как и многие другие, надеялась на чудо, которое сможет изменить всех этих людей? Нет, Китнисс не настолько глупа, чтобы поверить, что всех этих раскрашенных кукол может что-то исправить. И все же, тот факт что революция, за которую проливали кровь столько сильных духом, несгибаемых людей, не принесла ничего нового, удручал. - Китнисс, а ты никогда не задумывалась, зачем все это? Зачем революция? Эта война? Смена власти? - Что ты хочешь этим сказать? – решила уточнить Китнисс, хотя она поняла вопрос, и сама неоднократно думала об этом. - Все вокруг только и твердят о том, что после революции началась новая жизнь, новая, лучшая эпоха процветания и радости, но я не чувствую ничего подобного. Сколько бы я ни размышлял, я не чувствую, что что-то поменялось во мне или в том, что меня окружает. Мне кажется… - Что изменилась только оболочка, а то, что внутри, осталось прежним, - договорила за него Китнисс, - как будто в какой-то игре, где эстафета переходит от одного игрока другому, а правила остаются прежними. Пит поднял на нее полный грусти и тоски взгляд и понимающе кивнул. Да, именно так. Именно это он и ощущал. Особенно теперь, когда ему предстояло стать ментором нескольких детей на новых, пусть и последних в истории Панема Голодных Играх и видеть, как погибают невинные, которые могли бы жить и радоваться. Не так он представлял себе новую жизнь и новый Панем. - Я думал, что это только я не могу разглядеть каких-то грандиозных и важных перемен в нашей жизни… - тихо проговорил Пит. - Никто не может их разглядеть, потому что этих перемен, по сути, и нет, - отозвалась Китнисс. В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь редкими вздохами девушки и парня, которые размышляли каждый о своем. - Ты устала, а завтра у нас тяжелый день. Я, наверное, пойду, - проговорил Пит и, нехотя поднявшись, выжидающе взглянул на Китнисс, продолжавшую сидеть и теребить пальцами край мягкого узорчатого одеяла. - Пит, останься, пожалуйста, со мной, - тихо попросила Китнисс, когда парень уже подошел к двери. - Ты уверена? Я не знаю, не случится ли приступ ночью, – робко переспросил он, обернувшись. - Да, я уверена. Мы нужны друг другу и мы справимся с этим вместе, - не колеблясь ни секунды, ответила девушка и взглянула парню прямо в глаза. Пит медленно подошел к кровати и, забравшись на постель, устроился полусидя. Китнисс придвинулась к парню и, положив голову на его плечо, вдохнула знакомый аромат корицы и свежей выпечки, который, казалось, никогда не покидал ее любимого мальчика с хлебом. Пит осторожно обнял девушку, притягивая ее ближе и уткнувшись в темную макушку, ощутил волну приятного тепла и нежности, затопивших сознание.