Долгая дорога домой

Красная бабочка вьется у огня, Крылышки не машут, и горит душа. И твое сердечко, оковами звеня, Рвется из груди. Жизнь уходит не спеша… Дурацкая песенка. Правда, очень. Ни разу не подходит для колыбельной, но видимо моей матери было или все равно, или других она попросту не знала. Да и с чего бы? Ей и так всегда хватало работы, чтобы еще себя и песенками развлекать. На всю жизнь этот дурацкий стишок в голове засядет. Заснуть под нее невозможно, а приходилось. Не дай бог еще, и заныть по этому поводу. Один раз такое уже случилось. Я попросила мать спеть что-то более радостное, так как перед глазами маячило скукоженное и черное от огня насекомое, теперь больше похожее на гадкого червяка. В тот вечер я узнала о себе очень много нового. Во-первых, я, как оказалось, "дрянь неблагодарная" и "прихлебательница невоспитанная". Во-вторых, показательные порки, которые были до этого, теперь показались простым шлепаньем по мягкому месту. В детской голове вряд ли могло уложиться, что я такого сделала. В тот вечер практически все части моего тела наливались сине-черными синяками, даже правый глаз заплыл. В такой ситуации бы разреветься, но я могла только, лежа на грязном ворохе тряпок, которые были вместо матраса, трястись и стараться уснуть. Что, кстати, было очень трудно. Будь я постарше, могла бы заметить, как мать раскачивается взад-вперед, бессмысленно вращая пустыми глазами, как ее мутит. Но раньше она не надиралась до такого состояния. Бывало, конечно, а куда без этого? У меня еще были старший брат и сестра и две младшие сестры. И всех же надо прокормить, одеть, ну или хотя бы прикрыть, а для всего этого прямо-таки необходимы деньги. Но деньги и наша семья две вещи несовместимые. Наш сарай находился на самой окраине города, в самой неблагополучной его части, практически впритык со скотобойней. Даже не знаешь что хуже: зимой можно было запросто околеть, но зато летом в самую жару стояла нестерпимая вонь разлагающегося мяса и гул армии мух над сточными ямами. Отец обычно работал на убое скота, а мать подрабатывала, где придется. В тот вечер отец как раз решил, что разросшаяся семья стала ему в тягость, дом тлеет на глазах, денег хватает только чтобы не умереть с голода, а жена выглядит крайне непривлекательно в тряпье и с грязными волосами. Мать ничего нам не сообщила, тем более старшие дети и так все поняли. Она зашла в соседний дом, где жуткая бабка с черными ногтями варила адское пойло, бросила ей заработанные за день деньги и махом влила в горло всю бутыль. В ее голове, скорее всего, прочно засела мысль, что это из-за нас отец сбежал радостный, и не попрощавшись. Возможно, но не только из-за этого. Две вещи мне пришлось уяснить сразу: скоро я буду скучать по старой голодной жизни и с пьяной матерью лучше и не заговаривать. Я оказалась права, мне действительно стало не хватать прошлых времен. Мы так и ходили голодные, благо денег меньше не стало. Ели мы редко, но к этому уже привыкли. А вот к такой работе вряд ли. Тянуть семью пришлось всем. Мать, недолго думая, нашла себе новый заработок. Мужчины на районе ходили усталые, злые, с жалкими грошами в карманах, желающие ощутить себя хозяевами в этой жизни. Наша мать могла им это обеспечить, воплощая в реальность все их мерзкие и жалкие до смеха фантазии. Платили все те же жалкие крохи, но зато клиентов было не сосчитать. Из дома мы выходили рано утром, а возвращались лишь, когда стемнеет – мать же работает. Да и не очень хотелось столкнуться с грязными пьяными рожами, противно и не очень безопасно. Можно было схлопотать и от матери, и от ее клиентов, как это случилось с братом. Он был жутко злой, размазывал худыми грязными руками слезы, покрывал всех и вся такими словами, которые вряд ли даже работники боен слышали. Со мной благо такое не случалось, уже научена. Но как же смешно было его слушать. Смешно и противно одновременно. И вот из этого вырастет такая же подзаборная пьянь, которая настрогает глупой некрасивой жене кучу нахлебников, а потом бросит их к чертям, чтобы еще раз попытать удачу. Может быть, еще удастся разбогатеть, стать умным и сильным и жениться на принцессе? Забудь, как страшный сон. Ничего подобного с тобой не случится. Все, что тебя ждет, находится здесь. И от этой вони тухлого мяса ты никуда не денешься. Я улыбалась своим мыслям, испытывая какую-то злую радость от его безысходности. Сама не помню, когда я стала такой желчной гадиной. Быть может, когда меня превратили в один сплошной синяк? Или это произошло постепенно, когда я наблюдала, как моя мать с каждым днем опускается все ниже и ниже, хотя, казалось бы, дальше некуда? Не важно. Я не считаю это зазорным. С какой радости мне надо быть милой и приветливой? С какой радости я должна любить и сопереживать этим жалким людям? Они и сами понимают, что даже называться семьей не могут, не то чтобы быть ею. И каждый день одно и то же. Мы собирались впятером, дожидаясь темноты, и жаловались на свою жизнь. Вернее, все, кроме меня. Я не видела в этом особой нужды. Ну, пожалуюсь, ну покручинюсь, ну в очередной раз осознаю, что завязла в самом зловонном болоте и что? Хоть что-то изменится от этого? Однако кое-кому просто необходимо показать всю свою ущербность, чтобы их хоть как-то утешили. Вот так мы вечера и проводили: они друг другу жаловались, а сидела и не могла понять, кто же из них самый жалкий. В общих разговорах я не особо принимала участие, опять же потому, что все они сводились к хоровому скулежу. Так я все больше отдалялась от этих людей, не успев даже сблизиться. Поэтому не было грустно, ведь нельзя потерять то, что и не находил. Пять лет прошли славно, просто нет слов. Мы также продолжали вкалывать, как лошади, мать, вполне еще не старая женщина, поседела прямо до ресниц. Ах, да. А еще у нас появился младший брат. Да, и ему приходилось работать. В основном этот замызганный в грязи малыш прибирал улицы, на большее это создание не годилось. Ну и сестренка у нас была новая. Правда, ей в отличие от братишки не повезло. Мать, в очередной раз, наглотавшись своей бормотухи, решила, что еще одна девка ей не нужна. Они же слабые, плаксивые, зарабатывают мало. Мальчики вот другое дело. Так что мы честной компанией взялись исполнять очередное указание. В этом районе не особо беспокоились о своих детях, чтоб еще внимание на чужих обращать. Этот факт существенно облегчал дело. На писклявые вопли из разлохмаченной, накрытой тряпкой корзины никто внимания не обращал, да и нам было плевать. Не выполним просьбу любимой родительницы – можем не рассчитывать на редкую еду и крышу. Так что уж извини, сестренка. С большинством надо считаться. А большинство решило, что ты существенно испортишь нам жизнь. Оставлять корзинку на дороге? Никто же не поднимет, она так только помрет с голоду. Предлагать соседям? Еще глупее. Так мы вчетвером добрались до самой окраины к бойням. Брат, все время тащивший корзину, ругался сквозь зубы и потряхивал свою ношу, чтоб она умолкла. Но младенец только громче орал и пищал. Мои сестры мялись позади. Было видно, что никому такую работенку делать не хочется, но надо же. Я глянула в сторону сточной ямы. Мерзость несусветная из крови и кишок вперемешку с грязью. В голове тут же родился план, который я и огласила. Сестры закривили носы, как и брат. Но он заметно расслабился. Ему не было бы радости разбираться с младенцем голыми руками, а так нужно лишь протянуть корзинку к яме и разжать пальцы. Всего то. Остальные уже разошлись кто куда: брат за пойлом, старшая убежала к хахалю, младшие играть на пустыре. А я все стояла на краю ямы и смотрела на спокойную вязкую жижу, на поверхности которой уже не лопались пузыри. В этот момент меня охватила настоящая тоска и зависть. Ей не надо так мучиться, не надо работать до адских болей в коленях, не надо прятаться по всем углам от мужчин матери, голодать не надо. Всего пару секунд – и она свободна, а я чем хуже? Признаюсь, мысль о том, чтобы шагнуть за ней в кровавую лужу, была просто великолепной. Меня остановило лишь одно – я ужасно хотела освободиться при жизни. А вечный покой в мои планы не входил. Пока. Может, через пару лет меня и мысли о смерти бы не остановили. Домой я тогда не вернулась, так и просидела возле вонючей лужи до утра, а потом снова на работу. Сказать, что мое отсутствие кого-то взволновало, значит не сказать ничего. Мать ужасно расстроилась…, что я все же вернулась. Да и не только она. До чего тошно. Они все уже давно мертвы. И ужасно стары. Единственный, кто еще пытается не походить на труп – мой младший брат. Но и его ждет та же участь. Как я и говорила, ничего не изменить. Это хуже всего – знать свою жизнь наперед. Красная бабочка вьется у огня, Крылышки не машут, и горит душа… Как же мне все-таки теперь нравится этот стишок. Как жизненно, ни слова лжи. И все про это место: куча красных бабочек, которые очень медленно жарятся до пепла. Мать теперь развлекает солдат – хоть что-то новенькое. Я первый раз увидела кого-то из города. Было страшно любопытно. Я даже позволила себе подглядывать. Оказывается, есть люди, которые моются чаще, чем раз в месяц. И разглядывать доспехи было куда занятнее, чем глазеть на бедняков в обносках. Интересно, зачем армии захаживать в такие мерзкие районы? Им же должны сносно платить. Или это особая радость такая – заиметь себе самую дешевую потаскуху? Неужели чистенькие шлюхи приедаются, хочется экзотики? Я не считаю экзотикой развлечение с потной немолодой бабой. Ну и ладно. Солдаты платили раза в два больше. Мать на радостях подобрела, даже иногда покупала самому маленькому дешевые сладости, а мы, наконец, получили долгожданную новую крепкую обувь. Очень сложно работать практически босиком. Небольшое зернышко счастья мы дождались. Жаль, что мать раньше не ложилась под солдат. На полученные деньги даже наш сарайчик удалось укрепить к зиме, а старшая сестра купила в городе тайком мыло. Еще одно открытие – купание с настоящим душистым мылом, пусть даже в холодном озере, настоящее удовольствие. Я увидела свое лицо. И не узнала. Как оказалось у меня не черные волосы, а золотисто-каштановые, и бледная кожа. Даже глаза стали больше, не терялись на чумазом лице, сверкали темно-зелеными крупными изумрудами. Я красивая, на самом деле красивая. Это так странно, я ведь даже не знала, как выгляжу на самом деле. Да и сестры мои тоже изменились, просто не узнать, в них также появилась изюминка. Мы в три погибели склонялись над водой, глядели на отражение и глупо улыбались. Уже стемнело и мы вчетвером радостные возвращались домой. Братишка верещал на улице. Похоже, его укусила пчела. Я осталась снаружи, чтобы высосать из его опухшей ручонки жало. Сестры все еще щебетали, заходя в хибарку. Наша самая младшая через секунду вылетела обратно на улицу, красная, как мак, и испуганная. Из дома уже доносилась отборная материнская ругань. Оставив брата, я решила посмотреть, что же творится внутри, но предусмотрительно не зашла, а ограничилась окном. Старшая сестра, побелевшая, что-то лепетала в оправдание, вторая жалась к выходу и мгновение спустя пулей вылетела, как и другая до нее. Мать была голая по пояс и яростно металась по дому, ища рубаху. Я прыснула со смеху, увидев, как болтаются ее обвисшие грязные груди. Очередной клиент уже натянул штаны. Взял кошелек, но передумал, сунув обратно. Ему, мол, не за что платить. Он пришел отдохнуть, а тут полон дом детей, которые врываются в самый ответственный момент, да еще и товар староват, и денег таких не стоит. Было видно, как мать готова удавиться – из рук уплывают ее законные семь медяков. Потом от ее глаз не ускользнуло, как этот солдат посматривает на мою белокурую сестричку. Мне с самой первой секунды не понравился этот взгляд: и ее, и его. Эта женщина презрительно фыркнула и сообщила, что обладает товаром и посвежее, и покрасивее. Они друг друга поняли, я их тоже. Моя сестра и подавно поняла. Она сначала визжала и отбрыкивалась, пытаясь выдрать свои светлые локоны из стальной хватки, но потом мать стала помогать своему клиенту, отвешивая ей удары по ребрам. Мне стало совсем не весело. Я понимала, что не хочу этого видеть, но так и стояла с испуганно раскрытыми глазами и была не в силах их отвести. Как еще меня не заметили, уму непостижимо. Мать радостно потирала руки и попеременно повторяла, что за такой товар она возьмет не меньше десяти. Солдат рявкнул, что хоть одиннадцать, только пусть она отстанет с кудахтаньем. Но она все тараторила и тараторила, что найдется еще три свеженьких экземпляра. Заходи, кто хочет. И друзьям пусть расскажет. Как же хотелось ей тогда воткнуть вилку в глаз и провернуть в глазнице, очень хотелось слушать ее вопли вечно. Досматривать эту мерзость не было сил, меня отрезвил только вид голой задницы этого мерзкого мужика, и я убежала. Сколько я носилась по округе, не помню, но ноги стали ныть. Я не знаю как, но пришла в себя возле той самой ямы, в которой утонула моя сестра. Почему именно сюда? Кажется, кто-то ревел в горло. Я только потом поняла, что это я. Во второй раз в жизни я рыдала. Навзрыд, протяжно, не сдерживаясь и воя, как волк. Только здесь я могла почувствовать себя в безопасности. Я вспомнила эту маленькую кроху. Тогда я не замечала, но она была вся как из мрамора, беленькая, с пушистыми длинными ресницами и огромными темно-зелеными глазами. Моими глазами. Я завыла еще сильнее, уже не лила слезы, а просто стонала, как раненное животное. Как только она родилась дрожащая, в крови и последе, она первым делом посмотрела не на мать, а на меня. Смотрела моими глазами, уже зная, как с ней поступят. Она смотрела на меня и ждала помощи, а я указала ей на яму с кровью и дерьмом. Единственное существо, которое я полюбила, не зная, по сути, я же сама и помогла ему исчезнуть. Я раскачивалась взад-вперед, как делала моя мать, когда выпьет и повторяла одно и то же...Прости меня… Я тебя люблю… Потом моя голова прояснилась. Я встала, окунула руки в эту зловонную жижу и стала водить кровавыми руками по волосам, потом тоже сделала с ближайшей лужей и своим лицом. Теперь пусть попробует хоть кому-то предложить сей прекрасный товар старая сучка. Жаль расставаться с такой чистотой. Но я бы лучше всю жизнь проходила, воняя, как куча навоза, чем стала такой же дешевой подстилкой. С днем рождения меня. Уже шестнадцать, как время летит. Как и ожидалось, меня никто не поздравил, но меня это особо не расстраивало. Поздравление от своей единственной семьи я уже получила. Ночью мне приснилась моя сестра. Ей было семь, как и должно было, останься она в живых. Она была хорошенькая, в белом платьице и венком из полевых цветов. Она сказала, что это ее подарок на праздник и водрузила мне на голову. Проснулась я уже счастливая. И пусть все косились на мою грязную пропахшую кровью боен фигурку, а мать ворчала, что такая грязнуля никого не привлекает, настроение было выше некуда. Я изредка позволяла себе тайком помыться, чтобы поздороваться с собой и узнать, как я выгляжу. Может я стала старой? Однако я всякий раз радостно выдыхала. Я была совсем юной и становилась лишь красивее. Чего о моих сестрах не скажешь. Мать уже пустила их по рукам, даже самую младшую, которой едва исполнилось четырнадцать. У нас уже появились кое-какие деньги. Мы смогли купить старый, но добротно сколоченный домик в том же районе. Старший братец вел себя отвратительно, пристально следя, чтобы товар всегда был на высоте, улыбался и не перечил клиентам. В общем, он чувствовал себя, как король. Даже располнел зажравшийся мужлан. Меня бы запросто вышвырнули из дома, чтобы не портила своим запахом воздух, но только и я нашла способ оставаться на плаву и не принижаться перед солдатами. На бойне тоже была грязная работа. Надо было постоянно осушать ямы, чтобы они не переполнились, а стоки в подземные коллекторы вечно забивались потрохами. В эту жижу никто не лез. А я лезла и очищала решетки. За такую работу платили очень неплохо, только бы не выполнять ее самим. Мои деньги не были лишними, так что я осталась со своей семейкой, но жила в отдельной пристройке. Хвала Богам! Хоть редко видишь эти осточертевшие лица. День особенным не был. Я поработала, принесла свою долю в общую копилку, послушала насмешки от клиентов и выпорхнула из дома развеяться. А точнее, совершить свой обычный ритуал – вымыться и снова запачкаться. Я выждала, когда возле озера никого не осталось, и с наслаждением принялась отмывать от себя засохшую кровь и грязь. Понадобилось много времени, чтобы избавиться от мерзкого запаха, но оно того стоило. В этот раз я решила немного подольше насладиться чистотой и, пока сохла, принялась плести венок, такой же, который мне подарила моя сестренка. Когда все было готово, я украсила голову своей цветочной короной и довольно глянула на отражение. Проклятье, ну почему надо было именно сегодня покрасоваться дольше. Один из этих свиней-мужланов, животное армейское за мной наблюдал. Может еще поиздеваться хотел, кто знает. Только вот теперь он издеваться не думал, а отпускал сальные шуточки и норовил ухватить меня за зад. Такое обращение я терпеть не стала, довольно ощутимо шлепая его по рукам. Его это только раззадорило и он, мерзко гогоча, ухватился за кромку моей рубахи и стал тянуть на себя. Тогда я решила не церемониться, да и он тоже. После моего меткого удара в пах, он буквально смел меня сильной пощечиной. В голове моментально вспыхнули искры, а рот наполнился кровью. Эта мерзкая свинья уже пыхтела надо мной, пытаясь снять штаны. Я не должна опускаться, как остальные. Ради сестры. Чтоб ее жертва не была напрасной. Она погибла, чтобы кто-то из нас мог остаться. Этим кем-то буду я, другие не достойны. Я не могу так профукать ее дар. Я резко выхватила из-за пояса солдата короткий нож и с размаху всадила в первое попавшееся место. Этим местом оказалась его незащищенная задница. Мужчина ревел и извергал мне на голову проклятия, хватаясь за рану. А я только и могла, что хохотать, как безумная. Ведь это же смешно. Последнее, что я помнила, я смеюсь, а он надвигается на меня разъяренный, замахиваясь кулаком.