Keep the Car Running

ТРИ ГОДА СПУСТЯ

I will remember the kisses, our lips raw with love, and how you gave me everything you had and how I offered you what was left of me. (Charles Bukowski)

Гарри кажется, что он никогда не сможет привыкнуть к этому – видеть слова, которые он когда-то нацарапал в своем ежедневнике, напечатанными на бумаге. Он почти не узнает их – эти аккуратные черные буквы, что каким-то образом больше не принадлежат ему и походят на старых друзей, с которыми Вы встречаетесь на улице, но проходите мимо, не здороваясь; но он чувствует, что они по-прежнему его, пусть и кажутся незнакомыми на первый взгляд. Когда он читает слова вслух, они снова его; когда он слышит себя, произносящим каждое предложение, и вспоминает, почему оно было написано. Причину знает только он. И пусть редактор исправлял текст и пересматривал его, а критики будут искать между строк несуществующих вещей, только он знает, как появилась та или иная фраза. Ему не нужно перечитывать книгу, чтобы знать откуда она, но к чему он на самом деле не может привыкнуть, так это зачитывать отрывки из неё для полной комнаты людей. Порой он, пытаясь успокоиться, когда его сердце скачет, а голос дрожит, ищет глазами в толпе иссиня-черные волосы, которых там никогда не находит. Гарри был уверен, что Зейн даст о себе знать, как только книга выйдет, что он наверняка видел рецензию в the Guardian или томик в аэропорту, пока дожидался самолета. Гарри так же слышал, что Зейн получил травму и после развода переехал в Брэдфорд, где начал работать с детьми. Он никогда не произносил его настоящего имени, но каждый раз, говоря о книге, он говорил с Зейном, говорил с тем, кто соглашался его выслушать, в надежде, что его слова – сообщение – каким-то образом дойдут до него. Но, видимо, они не доходили, и это было ужасно – написать книгу о человеке, который живет дальше, когда ты не можешь. Говорить о ней каждый день стало изощренного рода пыткой, но вместе с тем с каждым новым днем воспоминания о Зейне немного тускнели, и тогда книга напоминала ему о том, что произошло. Забавно, что он хотел всё забыть. Для начала он постарался вычеркнуть из памяти достаточно воспоминаний, чтобы иметь силы подниматься по утрам с кровати – запах Зейна, мягкие волосы у него на затылке и крошечную родинку на переносице, что похожа на точечку чернил. После – когда этого стало недостаточно – он пытался забыть всякие мелочи, вроде рубашек цвета Parma Violets, застежки на цепочке, которую Гарри зажимал между большим и указательным пальцем, когда они целовались, и, наконец, то, что только он знал - интонации голоса Зейна, когда тот произносил его имя. Но после, когда Гарри лежал по середине своей кровати и пялился в темноту, он хотел все это вернуть и помнить, потому что забыть и чувствовать что-то кроме всепоглощающей боли в груди, которую невозможно описать, выцеловать или вытрахать, было бы предательством. Он хотел бы обернуть каждое воспоминание в папиросную бумагу и сложить их в ящик, чтобы в одну из тех ночей, когда он буквально сходит с ума, представляя себе спящего где-то Зейна, он мог бы доставать и пересматривать их – каждое, чтобы увериться, что это на самом деле происходило, что в течении нескольких месяцев его кто-то любил. Вот почему он написал книгу. Не только потому, что хотел этого и боялся, что воспоминания сотрутся со временем, но потому, что желал для них счастливого конца. Пусть даже и им написанного. *** - Здравствуйте, я Гарри Стайлс, - говорит он, стараясь не всматриваться в собравшуюся перед ним толпу. – Спасибо, что пришли. Я зачитаю вам несколько страниц из моей книги – Бумажные сердца. Мой французский не слишком хорош, так что я сделаю это на английском, если вы не возражаете. В толпе раздаются вежливые смешки, и, когда Гарри останавливается на секунду, чтобы облизать губы, его сердце бьется так быстро, что он ощущает себя почти что супер-героем, который может слышать сотни вещей одновременно – болтовню, доносящуюся с улицы сквозь открытое окно, скрип деревянных ступеней, по которым люди спускаются и поднимаются со стопками книг в руках, урчание лодок вдоль Сены и отголоски экскурсии – голос гида, указывающего на Нотр-Дам. Ему кажется, что он даже может слышать шелест розовой герани, лениво покачивающейся на ветру в соседнем окне, но, конечно же, он не может. Все, что он может слышать – это стук собственного сердца в ушах и шарканье множества ног, пока люди продолжают набиваться в крошечную комнатку. Он уверен, что в большинстве своем к нему заглядывают любопытные туристы, и вспоминает, как сам впервые приехал сюда летом перед поступлением в Кембридж, и сердце его тогда было таким новым и свежим, как пара новых туфель. Сейчас, когда Гарри знает, что его книга будет стоять на полке между Дэрином Штрауссом и Уильямом Стайроном, он снова чувствует себя обновленным, как будто может сделать всё на свете. Он не знает, когда забыл это чувство. Но когда он проверяет книжные полки, то невольно задумывается о том, что, может быть, в конце концов Зейн не сломал его. Может быть, он показал ему способ собрать себя снова в единое целое. Возможно, это и есть любовь – не пытаться исправить кого-то, но позволить ему исправиться самому. - Мне кажется, это и есть взросление, - читает Гарри вслух – слова растворяются в воздухе, когда он останавливается, чтобы снова облизать губы. – Дождаться возвращения домой и только там, прижавшись щекой к холодному полу в ванной, расплакаться. Впервые за долгое время я не кричу и не пытаюсь оставить след, но надеюсь, что делаю это. Я надеюсь, что бывают ночи, в которые он не может уснуть, не зная, почему. Что есть песни, которые он слушает на повторе до четырех утра, когда все остальные спят, и курит сигареты, вытягивая их до фильтра. И в этих моментах живу я - не в фотографиях, не в обувной коробке, которую он может выбросить, хранящей мелочи, что есть у других пар – билетики из кино и ракушки. Я - это имя, которое ему больно слышать; рана, которая никогда не затянется. И я знаю, это и есть взросление: больше не напоминать ему о себе. Аплодисменты, которыми его награждают, очень теплые, и агент сияет, когда объясняет, где желающие могут приобрести его книгу, если хотят, чтобы он её подписал. К этому он тоже пока не привык: каждую книгу подписывает по-разному – иногда «Гарри», иногда «Гарри Стайлс», а иногда просто «ГС» - потому что он никогда не думал, что ему на самом деле придется это делать. Он до сих пор не может осознать, что это происходит с ним. Может быть, лет через пять он настолько пресытится этой процедурой, что будет подписывать книги не задумываясь и не будет удивляться просьбе сфотографироваться с ним, как с какой-то поп-звездой. Сегодня ему особенно запоминается пара, которая выглядит примерно на тот же возраст, когда он в первый раз приехал в Париж. - Мы не смогли встретиться с Вами на фестивале в Эдинбурге, - объясняет парень повыше. – Поэтому мы решили приехать сюда – устроили себе выходной. Они обмениваются взглядами, и Гарри глядит в сторону, потому что ему кажется, что он становится свидетелем чего-то очень личного. - Я заставил свою маму прочитать вашу книгу, - продолжает он, прижимая томик к груди. – Она расплакалась и сказала, что пока он, - он кивает на своего парня, который закатывает глаза, улыбаясь, - любит меня так же сильно, как Дамиан любит Рава, она счастлива. - Спасибо, - улыбается Гарри – он настолько ошеломлен, что не знает, что ещё ответить. Но парень понимающе ему улыбается: - Я надеюсь, однажды Вы найдете своего Рава. Гарри понимает, что это пожелание звучит от чистого сердца, но оно все равно ощущается, как удар, пока он, улыбаясь, подписывает книгу. Его руки дрожат, когда он возвращает парню его экземпляр, и все остальное время, пока длится встреча – его почерк становится еще более неразборчивым, когда он борется со скапливающимися в уголках глаз слезами. Но он сдерживается, улыбаясь фотографам и стараясь писать имена правильно, пока толпа постепенно не редеет, а его рука не затекает и не начинает ныть. Как обычно, первым делом Гарри видит его руки - костяшки и аккуратные миндалевидной формы ногти, и он боится поднять взгляд и не найти того, кого ищет, но это все же он, и Гарри почти смеется. - Что ты здесь делаешь? – спрашивает он, глядя на него – буквально пожирая взглядом на случай, если всё, что у него есть – это несколько мгновений. Он выглядит точно таким, каким Гарри его помнит, но одновременно с тем иначе. Он похудел, но облик его приобрел какую-то необъяснимую мягкость. - Этого было недостаточно, - отвечает ему Зейн, пожимая плечами, и сердце Гарри замирает в груди, как делает всякий раз при виде него. Он почти роняет книгу, когда забирает её у Зейна из пальцев. Он, должно быть, видел посвящение – это не о тебе – по меньшей мере сотню раз, расписываясь под ним, но в конце концов, он может написать, что эта история о нем. О Зейне. Потому что таким образом – в восьмидесяти тысячах слов – Гарри сказал то, что не смог сказать тремя. *** Однажды жил-был кудрявый мальчик, который думал, что всё на свете возможно. Картонная коробка может быть роботом, палка – мечом, простыня – призраком. Он рос, режа пальцы о бумажные страницы книг, которые рассказывали ему истории о далеких землях. О хоббитах и говорящих собаках. Его отец говорил, что он читает слишком много и упускает мир за пределами книжных страниц, который намного лучше хоббитов и говорящих собак. Но потом его отец ушел, и он снова принялся читать книги, потому что в реальной жизни люди уходят, но в книжной – никогда. И он никогда не был одинок, потому что у него было очень много друзей. Друзей с бумажными сердцами, чье дыхание пахло чернилами и что заставляли его плакать и смеяться одновременно. И все, чего он хотел – стать книгой. Прожить вечность на чьей-то полке, пока бы его не достали и не позволили рассказать свою историю. *** Однажды жил-был мальчик с иссиня-черными волосами, который думал, что всё на свете возможно. Галька может быть футбольным мячом, аллея – полем, а двери гаража – воротами. Он рос, режа пальцы о страницы комиксов, рассказывающих истории о супер-героях. О храбрости, справедливости и костях, которые невозможно сломать. Его отец говорил, что он читает слишком много и растрачивает впустую свой талант, что мир за страницами комиксов гораздо ярче. И его отец был прав. Пусть он не мог спасать прекрасных дам, попавших в беду, или запрыгивать на высокое здание, но, пиная мяч, он был непобедим. Поэтому когда он встретил мальчика с кудрявыми волосами, который забыл о том, что так же непобедим, он напомнил ему об этом, потому что иногда этого достаточно, чтобы спасти кого-то. *** Однажды мальчик с кудрявыми волосами встретил мальчика с иссиня-черными, и они поселились в прелестном доме с очень старой собакой по кличке Альфи. Они спали до полудня, читали друг другу книги в постели и пусть спорили обо всем на свете, но жили долго и счастливо.

КОНЕЦ

*** Вот и всё. :) Я искренне надеюсь, что Вы получили такое же удовольствие от прочтения этой истории, какое я получила от её перевода. Спасибо всем, кто читал, оставлял комментарии и поддерживал меня эти три месяца. С любовью...