Keep the Car Running

Когда Гарри добирается до больницы, на улице уже темнеет, а его сердце всё ещё не может успокоиться от предложения Шарлотты. Он потребовал было, чтобы фотографии хранились у него, но, когда она беспрекословно протянула ему конверт, Гарри не взял его, потому что понял, что у неё, конечно же, есть копии. Он представляет себе возможную первую полосу The Mirror, и его сердце скачет в груди: МАЛИК И ЕГО МАЛЬЧИК ПО ВЫЗОВУ. Он вынужден остановиться на полпути через аллею, ведущую к главному входу больницы, чтобы постараться отдышаться – он задыхается на холодном воздухе, представляя себе, как мать пытается скрыть эти фотографии от бабушки и как Джемма надтреснутым и каким-то неестественным голосом спрашивает, почему он обо всем ей не рассказал. Потом он думает о Зейне и о том, что такой скандал сотворит с ним – должно быть, его фотографии неделями не будут сходить со страниц журнала, позволяя всем кому не лень копаться в его личной жизни. И личной жизни Гарри. Каждый парень, с которым он разговаривал больше десяти минут, будет рад продать историю о нем какой-нибудь газетенке, чтобы получить немного денег. Тогда он понимает, что Питер, наверное, был прав, когда разорвал их отношения после того, как одна из студенток застала их целующимися в не самом, как оказалось, укромном уголке колледжа; она растрепала бы о них всем, не прекрати они встречаться. Питер потерял бы работу, и теперь, когда у него только появился ребенок (не то чтобы Гарри часто проверял его Facebook), он не мог с ним так поступить. Не мог. Но затем Гарри снова вспоминает о Зейне, о том, как сегодня утром его дыхание щекотало ему шею, и это всё, о чем Гарри может думать - Зейн. Зейн. Зейн. Зейн. Его улыбка и тяжесть руки на талии Гарри; то, как он произносит его имя, как будто пытается заучить, чтобы никогда не забыть. И это, черт возьми, просто несправедливо. Он не поднимается наверх, чтобы проведать отца, а сидит в больничном кафетерии, пока тот не пустеет. Становится очень тихо, и всё, что Гарри слышит – это гудение холодильника и шелест страниц романа Кэтрин Куксон, который читает женщина за прилавком, поэтому когда в кафетерии появляется медсестра, чтобы прихватить баночку диетической колы, звук бубенцов на её колпаке Санты звучит в опустевшей комнате почти зловеще. Когда же она уходит, кафетерий снова погружается в тишину, что напоминает Гарри о стихотворении, которое мама обычно читала ему на Рождество: Рождество на пороге. Полночную тишь потревожить не смеет даже юркая мышь. Воспоминания о том, как они с Джеммой оставляли возле камина пирожки для Санты (и морковку для Рудольфа), после чего мама укладывала их спать, заставляют его улыбаться. Но радость его исчезает, как только он думает о детях, что проснутся здесь завтра – их носки с подарками будут висеть на кроватях до тех пор, пока они не вернутся домой. Потом он вспоминает об Эше и о том, как тяжело было выходить из больницы без него. Он не хотел уходить и был с ним ещё очень долгое время; даже после того, как ушла его мать, Гарри бродил по коридорам и надеялся, что Эш появится в одном из них, флиртуя с хорошенькой медсестрой. Конечно, он не появился, и теперь Гарри должен оставить ещё одного человека. На этот раз он хотя бы может попрощаться. *** Гарри шатается по больничным коридорам, пока, наконец, глубоко вздохнув, не проходит через двойные двери в реанимацию. Комната ожидания на этот раз полна народу, и все любящие родственники сидят здесь, а не в кафетерии над чашкой остывающего чая. Он отключает телефон и сам удивляется тому, как расслабляются его плечи, когда он спрашивает у медсестры, может ли увидеть своего отца, и слышит, что его перевели в обычную палату. У Гарри уходит некоторое время на то, чтобы её найти, и в конце концов, когда он уже убеждается в том, что медсестра назвала ему неправильный номер, один из больных говорит ему, что человек на кровати у окна – это Терри Стайлс. Гарри подходит к кровати так осторожно, как обычно подбираются к коту, если хотят выманить его из укрытия, и старается не смотреть на порезы и синяки отца, но разглядывает его лицо всё равно: оно настолько распухшее, что Гарри даже представить себе не может, как это должно быть больно, и он почти уверен, что на кровати лежит не его отец. Это не может быть он. На нем даже нет его оберега Святого Христофора, за цепочку которого Гарри хватался в детстве бесчисленное количество раз и который отец никогда не снимал. Даже в душе. - Терри? – осторожно спрашивает он. Окликая его, Гарри по-прежнему не может поверить, что это он, потому что его отец крепкий мужчина с большими руками и громким смехом, а не этот сломанный человек с припухшими веками. Но затем он открывает глаза, и когда Гарри видит знакомую вспышку синего в его глазах, его сердце пропускает удар. - Ты в порядке, малыш? Гарри прикусывает язык, чтобы в ответ не спросить, нормально ли он чувствует себя, и, игнорируя тянущее чувство беспокойства в груди, опускает сумку на кровать. - Держи. Терри кивает: - Там всё? Гарри не должен бы удивляться его словам, но снова глупо им удивляется, и беспокойство в нем сменяется раздражением, когда он засовывает руки в карманы джинсов и глядит на отца. - Не хочешь спросить, где я достал их? Когда он не отвечает, Гарри качает головой: - Здесь тридцать тысяч наличными. - Я верну их тебе. - Неужели тебя это волнует, Терри? Очевидно, что нет, потому что его взгляд прикован к сумке, и Гарри, наблюдая за ним, не выдерживает: - Я проститутка, - говорит он, наконец. Он никогда не произносил этого вслух и думал, что испытает облегчение, но ощущение, которое он испытывает, больше похоже на то, как если бы он выпустил из рук воздушный шар и наблюдал за тем, как он всплывает в небо. Даже от звука этого слова – слогов, с шипением вышедших из его горла – желудок Гарри скручивается в узел, и ему не следует, наверное, обижаться, когда отец отворачивается от него, но этот жест приносит ему больше боли, чем любой удар. - Я знаю, это то, что мы обычно делаем, - Гарри обходит кровать, чтобы взглянуть отцу лицо. Когда он отворачивается в другую сторону, Гарри обходит постель снова, заставляя его, наконец, взглянуть на себя, хотя Терри по-прежнему не смотрит ему в глаза. – Я знаю, это то, что мы обычно делаем – стараемся ни на что не обращать внимания, но сейчас мне нужно, чтобы ты постарался увидеть ситуацию моими глазами. И мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня, потому что, очевидно, один твой взгляд будет стоить мне тридцати тысяч, - Гарри указывает на расстояние между ними. – Мне надоело. Я знаю, что всегда так говорю, но на этот раз я серьезен. Ничего не осталось, - он прижимает руки к груди. – У меня к тебе ничего не осталось. Я не могу больше ждать, когда ты позвонишь или поздравишь меня, наконец, с Днем Рождения. И я не могу быть кем-то лучшим, чем я есть сейчас, и если этого для тебя недостаточно, то я ничего не могу с этим поделать. Я не могу любить тебя больше или сильнее, чем сейчас, и я устал пытаться. Когда Гарри останавливается, чтобы вздохнуть, он чувствует, что все в палате пялятся на них, но ему наплевать, потому что он испытывает облегчение, о котором мечтал уже очень давно. И когда он собирается развернуться и уйти, Терри поднимает на него глаза: - Ты знаешь, что появился на свет на две недели раньше? Гарри закатывает глаза и вздыхает, потому что он знает эту историю. Машина сломалась на полпути в больницу, и назван он был в честь фельдшера скорой помощи с крепкими руками и спокойной улыбкой, который принял у его матери роды и завернул его в отцовский свитер. - С самого твоего появления на свет, я не мог влиять на тебя, - Терри усмехается, и голос его звучит настолько неподдельным, что Гарри чуть смягчается. – Я мог справиться с Джеммой, но ты… - он качает головой, и уголки его губ приподнимаются. – Ты не хотел лежать спокойно, когда я менял тебе подгузник, и мог свалиться с дивана, заработать ссадину на лбу и проходить с ней несколько недель. Терри останавливается, и, когда он снова смотрит на Гарри, его глаза влажно блестят: - Помнишь, как ты свалился в пруд в парке? Гарри хмурится: - Когда? - Тебе было четыре. Я даже не знаю, как так получилось. Я разговаривал с нашей соседкой. Помнишь миссис Лоулор? – Гарри кивает. Она была милой, но немного сумасшедшей, и любила ходить в супермаркет в пижаме. – Она плакала, потому что потеряла свою собаку. Я пытался её успокоить, и ты был рядом со мной, клянусь. Потом ты внезапно исчез, и я услышал крик женщины. Моей единственной мыслью тогда было: «Только не Гарри, только не Гарри». Но это был ты. - Я совсем этого не помню. - Твоя мать безумно разозлилась, - он снова усмехается, но звучит грубее на этот раз. – Она выставила меня на улицу. Взяла тебя и Джемму и уехала с вами на Кипр, сказав, что не вернется. Гарри замечает изменения в его голосе и замирает: - Так теперь это моя вина? - Я никогда этого не говорил, - он хмурится, а затем морщится, поправляя бинты на своей левой щеке, и Гарри шагает было к нему, чтобы помочь, но не знает, что нужно делать. – Это была моя вина, - признает он, всё так же осторожно ощупывая щеку. – Я ужасный отец и всегда им был. Тебе гораздо лучше без меня. - Вот как ты думаешь? – спрашивает Гарри, и пол под ногами не кажется ему таким уж твердым. - Робин хороший человек. Отца вроде него ты заслуживаешь. Гарри отступает на шаг и качает головой: - В последнюю нашу встречу… - он останавливается, чтобы подобрать слова, и вспоминает, как Терри пересчитывал деньги, которые он дал ему. – Ты сказал, что не хочешь меня больше видеть. - Я и не хотел, потому что я, блять, не могу смотреть на тебя. - Но почему? – Гарри не может остановить слезу, скатившуюся по его щеке. – Что я сделал? Терри в первый раз за их встречу улыбается: - Ты вырос, чтобы стать лучшим человеком, чем я. *** Когда Гарри выходит из больницы, снова начинается снег, и Гарри стоит под ним какое-то время, чувствуя, как тают на его горячих щеках снежинки, пока он призывает все свои внутренние силы, чтобы дойти до метро. У главного входа он видит мужчину в халате и думает, что он, наверное, так же наслаждается недолгим моментом тишины. Но потом Гарри видит сигарету у него в пальцах, и обычно он испытал бы отвращение, но сейчас он вспоминает о Зейне и понимает, что бывают зависимости и пострашнее - когда он включает телефон и находит там шесть голосовых сообщений, его сердце поет. Зейн говорит всё тоже самое – он сожалеет, им нужно поговорить, он остановился в «Дорчестере» - и Гарри не знает, из-за встречи ли с отцом, но ему кажется, что голос Зейна становится всё тише и тише с каждым сообщением, и он идет к дороге и останавливает первое такси, прежде чем успевает передумать - Дорчестер, - говорит он водителю, когда забирается внутрь, надеясь, что у него достаточно наличности в бумажнике, чтобы добраться туда. К счастью, ему хватает денег, и, когда швейцар в бутылочно-зеленого цвета пиджаке и шляпе открывает перед ним дверь такси, Гарри улыбается: - Как дела, Тед? - Добрый вечер, мистер Стайлс. - У Вас всё хорошо? - Даже очень. Спасибо, мистер Стайлс, - говорит он с учтивым кивком, открывая перед ним двери. – Счастливого Рождества. Надеюсь, увидеть Вас у нас и в Новом Году. Гарри кивает и входит в отполированный сверкающий холл. Эту гостиницу любил Карл, и желудок Гарри сворачивается узлом, когда он думает, что именно поэтому Зейн снял номер здесь. Его ноги немного подрагивают от этой мысли, когда он направляется к лифту, и, приближаясь к нему, видит, как кто-то идет ему навстречу, стараясь удержать огромную вазу с цветами. - Нет, - раздается вскрик, и он бросается вперед как раз вовремя, чтобы поймать вазу. Она почти выскальзывает и у него из рук - пальцы Гарри скользят, когда из неё проливается немного воды, замачивая ему Converse и без того мокрые носки, но он умудряется удержать её. - Боже мой! Извините! – слышит он голос женщины, стараясь разглядеть что-то сквозь розы. Он не может не рассмеяться, крепче обхватывая вазу, но когда он смотрит на женщину, чтобы сказать ей, мол, не волнуйтесь, его сердце останавливается. - Вы в порядке? – спрашивает она, хлопая ресницами. Коко. Гарри не может пошевелиться и просто пялится на неё, чуть было не выпуская вазу из рук. Она выглядит моложе, чем он её помнит – свежее – её волосы забраны наверх в объемный пучок, а глаза такие синие, что заставляют его вспомнить о лете и море. - Осторожнее, - предупреждает она, глядя на воду у них под ногами и пытаясь забрать вазу. Она не может её удержать – её маленькие ручки скользят по её бокам, проливая ещё больше воды, и консьерж бросается ей на помощь. - Мисс Прайс, - выдыхает он. – Позвольте мне. Я бы поднял цветы наверх. Теперь они втроем держатся за вазу, и Гарри должен бы её отпустить, но он не может, потому что рассматривает Коко, пока она уверяет консьержа, что с ней всё в порядке. - Мне нужно выбраться на улицу, Марк. Я проторчала здесь целый день, - говорит она с мелодраматическим вздохом. - Позвольте, - предлагает консьерж, пытаясь забрать у них вазу, но Гарри учтиво улыбается. - Я держу её. Консьерж качает головой: - Пожалуйста, сэр, мне в радость помочь Вам. - Я сказал, что держу её, - ответил Гарри немного тверже. Неожиданная резкость собственного голоса удивляет его самого, и он замечает, что Коко смотрит на него поверх букета. Он не знает, что творит, но она здесь – её Зейн любит больше него, и он хочет узнать причину. Он должен узнать, почему она, а не он. Консьерж отступает на шаг: - Как пожелаете, сэр. - Вы чересчур настойчивы, мне стоит волноваться? – спрашивает она, не спуская с Гарри взгляда, пока они направляются к лифту – руки Гарри начинают ныть под тяжестью вазы. – Вы же не собираетесь убить меня, правда? Гарри вздрагивает. - Да, - говорит он, стараясь подавить улыбку. – Я собираюсь убить Вас и украсть ваши цветы. - Вы слышали это, да? – говорит она женщине, которая так же дожидается лифта, отчитывая за что-то своего мужа. – Это, возможно, последний раз, когда меня кто-либо видит, - продолжает Коко, указывая на Гарри, который заходит за ней в лифт. – Запомните это лицо. Явно перепуганные супруги торопливо выходят из лифта на втором этаже, бормоча что-то на итальянском. Коко смеется, когда дверь за ними закрывается, и оборачивается к Гарри, который уже начинает потеть и мечтает, чтобы она жила на третьем этаже, а не на самом верху. - Всё нормально? – спрашивает она, наклоняя голову на бок. Гарри улыбается, но руки его дрожат. - Да. - Тогда Вы не будете возражать, если я нажму на все кнопки сразу? – она делает, как говорит, и когда вся панель загорается, а глаза Гарри расширяются, смеется: - Я буду признательна, если Вы опустите вазу на пол. - Спасибо, - выдыхает Гарри, опуская вазу к своим ногам. - Извините, - хихикает она, когда он распрямляется и потирает поясницу. – Тетя немного перестаралась. Она не сможет приехать на мою свадьбу завтра, поэтому компенсирует свое отсутствие розами. Многие так сделали. Моя комната вся в цветах. - Почему они не могут приехать? - Из-за снегопада. Мой жених из Брэдфорда, а я сама из Уилтшира, так что половина наших родственников и друзей не сможет добраться сюда из-за погоды. - Да, но только подумайте, как красиво это будет, - говорит он, не зная, почему успокаивает её, когда должен бы в душе ликовать. – Как в «Докторе Живаго». - Таков план, - улыбается она, морща носик. – Всё должно быть белым. - Видите? У вас не получится атмосферы «Доктора Живаго» без снега. - Я знаю, - она с сожалением кивает, когда лифт, наконец, добирается до верхнего этажа - двери открываются, и Гарри наклоняется, чтобы поднять вазу. – Это наша ошибка. Мы думали, что у нас получится немножко схитрить. - Схитрить? Она кивает налево, доставая ключ-карту из заднего кармана джинсов. - Мы оба хотели маленькую свадьбу, но у моего жениха много, как бы это помягче сказать… - она притворяется, что подбирает слова, - знакомых, для которых бесплатная выпивка важнее самой свадьбы. Но мы не могли не пригласить их, поэтому, подумав, решили, что только по-настоящему любящие нас люди придут на свадьбу в Рождество. - Это действительно очень хитро, - говорит Гарри, вздыхая с облегчением, когда она останавливается у одной из дверей. - Но потом начался снегопад. Коко вздыхает, открывая дверь, и, когда Гарри заходит за ней внутрь, в нос ему бьет сильнейший аромат цветов, от которого тут же начинает кругом идти голова. Что же, девушка не лукавила – её номер полон цветов; вазы и вазы их стоят на каждой горизонтальной поверхности, и когда он проходит за ней в другую комнату, то находит только больше букетов, и с неожиданным для него самого сожалением понимает, как много людей не приедет на свадьбу. - Половина, - говорит она, видя, как Гарри оглядывается по сторонам. – Снежное Рождество, кто бы мог подумать? У нас не было его годами. - Всё будет нормально, - говорит он, подходя к обеденному столу и опуская вазу рядом с тщательно завернутой корзиной с фруктами. - Я знаю, но моя бабушка не сможет приехать, а я надеваю её платье. - Мне очень жаль, - она выглядит такой расстроенной, что на мгновение ему даже хочется обнять её, но потом она вскидывает подбородок и улыбается. - Для маньяка Вы слишком милый. Он внезапно смеется, и в груди его теплеет: - Спасибо. - Я стараюсь не слишком расстраиваться, потому что ничего не могу поделать с погодой, так ведь? – она делает глубокий вдох. – К тому же, мой жених сказал, что привезет её сюда, а он всегда добивается того, чего хочет. Сердце Гарри начинает биться так быстро и громко, что он не удивился бы, услышь она его стук. - Да? - Он не любит лишних слов. Если у меня плохой день, то он обычно говорит: «всё будет хорошо, малышка», - она в точности передразнивает его брэдфорский акцент, - после чего целует меня в лоб. Это на самом деле хорошо, что он немногословен, потому что я говорю и говорю без остановки, - она качает головой. – Так что мы дополняем друг друга, понимаете? Гарри кивает. - Он часто не знает, что сказать, но всегда знает, что нужно сделать. Он может сделать мне массаж ступней или приготовить ванну. Поэтому если он говорит, что моя бабушка будет завтра на свадьбе, она будет здесь. Гарри мягко улыбается: - Я надеюсь. - О, Боже, простите. Теперь Вы понимаете, что я имела в виду, когда говорила, что болтаю без умолку? – она указывает на свой рот. – Но я, наверное, сойду с ума, сидя в этой комнате одна. Гарри оглядывается по сторонам: - Разве с Вами сейчас не должно быть толпы подружек невесты? - Я вдруг глупо решила, что мне хорошо бы побыть сегодня одной и привести голову в порядок, но в итоге я слоняюсь по отелю и болтаю с серийными убийцами. Он улыбается, когда она начинает теребить свое ожерелье и снова извиняется: - Я Коко, кстати говоря, - она показывает ему кулон в виде боба, и все внутри Гарри напрягается при мысли, что это Зейн купил ей его. – Это подарок отца, - поясняет она, и улыбка Гарри становится шире. – Боб – это мое прозвище. Вы знаете, как какао-бобы. Большинство людей думает, что меня назвали в честь клоуна, но на самом деле моя мама так любила шоколад, пока меня носила, что отец думал, я появлюсь на свет, завернутой в обертку от шоколадки, - она бережно сжимает кулон между большим и указательным пальцами. – Он умер в прошлом году. - Это был не я, - смеется Гарри, а потом краснеет – кончики его ушей горят, когда он задается вопросом, какого черта вообще несет, но, к счастью, она смеется над его словами. – Кто поведет Вас к алтарю? – спрашивает Гарри. - Мой младший брат. - Я знаю, это не тоже самое, но я сам младший брат и могу сказать, что для меня было бы счастьем отвести свою сестренку к алтарю. Она улыбается, и он не может объяснить, почему так хорошо чувствует себя рядом с ней. - Мне, наверное, пора, - он указывает на дверь. - Спасибо, что не убили меня. Он пытается улыбнуться ей в ответ, но не может. *** Как только Гарри выходит в коридор, он прикрывает глаза и спрашивает себя, что вообще здесь делает. Как по команде, ему звонит Шарлотта. - Мистер Стайлс, - говорит она, когда он отвечает. – Как Вы? Он игнорирует её, потому что ему впервые в жизни не до любезностей. - Что Вы сделали с фотографиями, Шарлотта? - Что бы Вы хотели, чтобы я с ними сделала? Он разворачивается и смотрит на дверь номера Коко, чувствуя себя вдвойне преданным, потому что она должна была быть противной девицей, мечтающей о деньгах Зейна, а не о нем самом, но в конечном итоге, когда он думает о ней в номере, полном цветов, решение приходит к нему легко. - Ничего. Шарлотта замолкает на секунду, а затем спрашивает: - Вы уверены? - Да, просто уничтожьте их, пожалуйста. - Вы, должно быть, действительно очень сильно его любите. Он почти смеется, потому что из всех людей он не думал, что именно Шарлотта скажет ему это. - Если бы я любил его, разве я не сделал бы всё, только чтобы бы быть рядом с ним? - В этом всё дело, Гарри, - говорит она, и он представляет её сидящей у камина и невольно улыбается. – Когда ты любишь кого-то, по-настоящему любишь, счастье этого человека для тебя дороже своего. *** - Ты прав, - говорит Гарри, когда Зейн открывает дверь своего номера. – Я не слушал. Лицо Зейна загорается радостью, но когда Гарри не отвечает на его улыбку, он говорит: - Не надо. - Не надо чего? – спрашивает Гарри, когда Зейн отступает на шаг, впуская его внутрь. Зейн не отвечает, подходя к бару и наливая себе выпить, затем он отставляет графин в сторону и поворачивается к Гарри, который старается не отвлекаться на рассматривание номера. Он великолепен и представляет собой почти полную противоположность номера Коко. Если её номер очень нежный с хрустальными люстрами и пастельного цвета стенами, то номер Зейна обшит деревянными панелями, и из него открывается шикарный вид на Гайд-парк, который даже в темноте выглядит в снегу волшебным. Но Гарри смущается не красотой этого места, глядя, как Зейн опрокидывает второй стакан виски. Здесь он трахал Карла возле бара, так что графины тряслись, и на обеденном столе, и на диване, и Гарри дурнеет, когда он думает, что, возможно, Зейн делал тоже самое. - Этот номер стоит три тысячи фунтов за ночь. Зачем ты снял его, если живешь в десяти минутах езды? – спрашивает Гарри, и он не хочет, чтобы голос его звучал так горько, но он просто не может перестать думать о Зейне и Карле, наслаждающихся друг другом на хлопковых простынях из Египта. - Мои родители должны были остановиться здесь, - объясняет Зейн, снова наполняя стакан. – Но они не смогут приехать из-за снегопада. Обидно, что они все пропустят. - Мне жаль, - говорит Гарри, потому что от чего-то чувствует себя виноватым. - Прежде чем ты выскажешь мне всё, что хотел, - Зейн поворачивается и указывает на него стаканом. – Могу я сказать кое-что? – если бы Гарри мог, он бы не позволил ему, боясь не совладать со своими нервами, но Зейн начинает, не дожидаясь разрешения. – Я знаю, что всё испортил. Я чертовски облажался, и я не знаю, как это случилось, - он прижимает руку к груди. – Я клянусь. Я не хотел, чтобы так вышло. Если бы я мог контролировать происходящее, я бы всё остановил. - Я не знаю, как так получилось, - снова повторяет он, и голос его становится немного выше. – Когда я переехал в Лондон, моя жизнь была идеальной, и Коко, - он останавливается, чтобы потереть лоб рукой. – Она была такой милой, веселой и доброй, и я помню, как спустя месяц после нашей встречи, мы сидели у неё на диване, - он улыбается, переводя взгляд на вид за окном, и, когда он продолжает, его голос звучит мягче – слабее – как будто что-то в нем ломается в эту секунду. – Мы всегда встречались у неё, потому что она ненавидит мой дом. Она говорит, что он похож на аэропорт, и, наверное, в сравнении с её квартирой, так оно и есть, - он наклоняет голову на бок, а потом смотрит на Гарри. - Мы сидели у неё на диване, смотрели фильм и ели Ferrero Rocher, потому что это её любимые конфеты - не те, что я привез для неё из Бельгии, и она сказала, что по вкусу они, как таблетки, но те, что я купил за десять фунтов на заправке. Он останавливается, и, когда он смотрит в свой стакан, Гарри хочет попросить его остановиться, потому что он не уверен, что сможет выдержать, но Зейн никогда ещё не говорил так много, и это подкупает. - Короче говоря, мы сидели и смотрели фильм Марка Уолберга, который я заставил её посмотреть в обмен на шоколад, и я помню, как повернулся к ней и подумал, почему никто не любит эту девушку? Девушку с густо накрашенными ресницами и облупившимся желтым лаком на ногтях, - он пожимает плечами. – И я, наверное, сказал это вслух, потому что она спросила меня о том же, и я был так ошеломлен, потому что никто никогда не задавал мне таких вопросов. Люди думают, что меня все обожают, но это не так. Все обожают Зейна Малика, номер 17. Они не любят меня, понимаешь? Он поднимает взгляд на Гарри, и тот кивает. - Я решил, что она неидеальный вариант, но вполне достаточный, - Зейн улыбается самому себе. – И я сделал ей кольцо из золотистой обертки от конфеты, а в центр прилепил значок Ferrero Rocher, подумав, что эта история станет одной из тех, о которой мы сможем рассказывать людям, и на секунду я почувствовал себя таким счастливым, каким давно не был. Я не знаю, как Карл узнал, - он качает головой и тяжело вздыхает, - но он позвонил мне той же ночью, и вот что получилось, и мне жаль. Он снова качает головой: - Мне жаль. - Мне тоже, - кивает Гарри, опуская взгляд на свои ботинки. – Но вина не только на тебе. Я был такой занозой в заднице. Ты прав: я не слушал этим утром. Ты не пытался отделаться от меня. Ты хотел, чтобы я уехал в Париж, потому что так было бы лучше для меня, не для тебя. Плечи Зейна опускаются. - Да, - он подходит к Гарри. – Мысль о том, чтобы никогда не увидеть тебя снова, сводит меня с ума. Я не могу даже думать об этом. Но я был слишком эгоистичен. Я хотел вас обоих, но почему у меня должно быть всё, а у тебя ничего? Это несправедливо. Гарри смотрит на него с мгновение, пытаясь запомнить – розовый рот, изгиб ресниц и крошечная родинка на переносице, что выглядит, как точечка чернил – но он знает, что не сможет запомнить каждую деталь, что Зейн так навсегда и останется для него недосягаемой мечтой, о которой он будет писать до конца своих дней. Гарри пожимает плечами: - Наверное, это всё. Зейн смотрит в свой пустой стакан: - Так что ты собираешься делать? - Мне не нужно уезжать в Париж, чтобы написать книгу. Я могу написать её где угодно, очевидно, это не так уж сложно. Однажды случилась какая-то хуйня – конец. Зейн смеется, и глаза его становятся ярче: - Кто бы это ни сказал, думаю, это было очень мудро. - Думаю, это был Кафка. Гарри ждет, пока Зейн снова рассмеется, но когда тот снова смотрит в свой стакан, он подходит к нему и прижимается своим лбом к его. Внезапного шока от прикосновения достаточно, чтобы выбить из легких Гарри воздух, но когда Зейн трется носом о его нос и говорит: «всё не может так закончиться», Гарри с трудом вздыхает. - Я знаю, - говорит он и берет лицо Зейна в ладони, приподнимая пальцами его подбородок, чтобы заглянуть ему в глаза. – Но суть в том, что выбери ты меня, я не уверен, что смог бы сделать тебя счастливым. Я даже себя не могу сделать счастливым. Был такой парень… - начинает Гарри, но останавливается, когда чувствует, что слезы пощипывают уголки его глаз. – Пожалуйста, будь счастлив – это всё, чего я хочу. И если этого достаточно для тебя, то купи новый дом, собаку и Volvo, и будь так счастлив, чтобы и не вспомнить, что когда-то ты думал, что тебе будет лучше со мной. Гарри в последний раз заглядывает в глаза Зейна и прижимается к его губам поцелуем, и когда Зейн сжимает его в объятьях, на мгновение Гарри кажется, что он его не отпустит; но он отпускает, и это последний раз, когда Гарри видит Зейна Малика.