Веха первая.
12 февраля 2012 г., 19:56
11 октября 1480 года
О храбрые, мужественные сыновья русские! Постарайтесь защитить свое отечество, Русскую землю, от поганых, не жалейте своих жизней, пусть никогда не увидят глаза ваши разорения святых церквей и домов ваших, и погибели детей ваших, и поругания жен и дочерей ваших! (Повесть о стоянии на реке Угре – Софийская вторая летопись) То были древние времена, покрытые тайной, мраком, кровью и жестокостью. Да, он отлично помнил, как стоял тогда посреди расцветающего первым цветом поля, держа в руке тяжелый, грубо кованный меч, на конце которого запеклась кровь его врага. В тот момент у него в голове пронеслась мысль о том, что меч все же заржавеет от запекшейся крови, и что очистить его он уже не успеет. Он стоял, совсем юный, в тяжелой кольчуге, тянувшей его к земле, в высоких сапогах, в которых было слишком жарко, а голову с копной пепельных волос лишь недавно перестал сжимать неудобный железный шлем, который он сбросил, когда наносил свой последний, решающий удар в место, что чуть ниже сердца. А прямо перед Иваном, в траве насыщенного ярко-зеленого цвета и белых одуванчиках лежал Орда. Тот, с кем он боролся чуть ли не все то время, что он себя помнил, тот, кого он, как все считают (да и как пытался считать он сам), ненавидел. Но Иван, сейчас упавший перед темноволосым мужчиной на колени, уже ни в чем не был уверен: ни в своей борьбе, ни в своей ненависти. Орда был высоким, мощным, статным. Он производил впечатление, и все в нем буквально кричало о его силе. Ваня, будучи тогда центром земель русских, был еще совсем юным. На вид ему нельзя было дать больше четырнадцати-пятнадцати лет. Стан его был тонок и нелеп в этом тяжелом обмундировании, что он на себя надел. Иван поежился от очередного порыва совсем не весеннего ветра, он будто пробирал до костей, заставляя маленького Россию сжиматься и дрогнуть от холода. А прямо над юношей в воздухе витала и сама причина этого неожиданного холода – Генерал Мороз, его верный союзник и помощник с недавнего времени. Россия, воткнув меч во вмиг промерзшую землю, пододвинулся ближе к Орде и посмотрел на него своими большими глубокими аметистовыми глазами. Какая буря эмоций в них тогда была! О, таких эмоций на лице Ивана больше уже, наверное, никто и никогда не увидит. Все будут видеть лишь въевшуюся в его лицо маску с мертвой улыбкой на лице, которая, создавалось такое впечатление, будто примерзла к его коже. Но тогда Россия был другим. Тогда он еще чувствовал, жил, дышал. Тогда он еще не был взрослым, и именно потому в этих еще детских глазах читалась не справедливая на тот момент радость победы, а непонятные даже ему самому растерянность, боль и отчаяние. Ваня чувствовал, что вместе с Ордой, который сейчас доживал свои последние минуты, он потеряет многое. Чувствовал это Ваня тогда сердцем, отчаянно колотящимся в его груди. Сердцем, которое чувствовало все неправильно. Ведь Золотая Орда грабил, уничтожал его, и что же в ответ на это чувствует Ваня? Боль потери очень близкого человека. Как то страшно бы ни прозвучало, но он терял сейчас действительно близкого человека. И Ваня не хотел в этом признаваться, но эти чувства были сродни тем, которые он испытывал, когда потерял мать, Киевскую Русь. Молодой парень осторожно убрал длинную прядь иссиня-черных волос с лица своего теперь уже бывшего хозяина, смотря прямо в хищные, с узким разрезом, глубокие золотистые глаза. И в тот момент Ване подумалось, что у зла не может быть вот таких глаз. Ведь даже у Византии, у прекрасного, светлого Византии, не было таких красивейших глаз. Из горла мужчины вырвался протяжный хрип, и его дыхание в очередной раз сорвалось. Обычно властный ровный голос звучал непривычно мягко и смиренно. - Не заметил я, как ты вот таким стал,- проговорил Орда, пересиливая кашель, рвущийся наружу. - Упустил, дурак старый. Ваня продолжал неотрывно смотреть на мужчину, отчего-то чувствуя стыд. Словно и не было его побед, словно и не было радости от выигранных сражений, словно не было того горя и тех бессчетных слез, от которых он вот-вот должен был избавиться навсегда. Будто он снова вернулся туда, на три века назад, и вновь был испуганным мальчишкой, не сдерживающим криков ужаса при каждом появлении Орды. - Возмужал ты, Ванька. Вон каким стал. Кто же мог подумать, а? – и замолчал, когда дыхания совсем не хватало. – Что же ты молчишь, поговори со мной, пока… Ваня открыл рот и запнулся, наткнувшись на насмешливый взгляд золотистых глаз. Мужчина через силу поднял здоровую руку и зарылся пальцами в густые, сильно отросшие волосы Вани. - Красивый ты, Ванька. Думал я, что ты моим всегда будешь. Такой ласковый, красивый и непокорный, но нет… Не сложилось. С такой красотой много тебе придется пережить, Ваня. Нападать будут, пытаться забрать себе. А меня рядом не будет уже. Справишься? – губы искривились в улыбке. Ваня только кивнул, не в силах вымолвить ни слова и пытался себя сдержать из всех сил, чтобы не заплакать. Но Орда заметил. - Ты чего,реветь надумал? Ты кончай это, Ваня. Ты же сильный… - мужчина замолчал, услышав характерные всхлипывания. - Ну чего ты ревешь, рева-корова?.. Вот, чувствую, что все. Скоро уже… Ты береги себя, главное. Если уж меня скинул, то другим вообще не позволяй, понял? Не прощу тебе, с того света достану, - и рассмеялся надрывным хриплым смехом, чувствуя, как изо рта начала идти кровь, тонкой алой нитью стекая по подбородку. Ваня тоже это заметил и обеспокоенно заметался на месте, наклоняясь поближе к своему мучителю, пытаясь сделать… Сделать что? Он должен был сейчас сидеть и с безразличием наблюдать за смертью этого варвара. Ване захотелось разреветься еще пуще. Только уже от того, что все у него вечно не так. Не так, как у всех. - Глупый ты. Я ж тебе столько горя учинил, а ты, того и гляди, меня спасать кинешься. Но нет, Ваня, поздно уж. Кончено, – тяжелая грубая рука с обветренными пальцами прошлась по лицу Ивана и замерла на щеке, утирая влажную дорожку слез. - Красивый ты, Ванька, сам знаешь. Ненавидеть тебя за такую красоту будут. Но ты не раскисай, ладно? Не для того ты меня убивал, чтобы нюни тут разводить, – Орда неожиданно отвернулся и произнес куда-то вдаль совсем не своим голосом, не в силах смотреть в эти невозможно большие, непозволительно детские глаза. - Нравишься ты мне, Ванька. Скучать по тебе буду, - и спустя мгновение золотистые глаза, в которых пляшут искорки смеха, снова смотрят на молодого парня. – Ну а ты? Ваня шмыгнул носом и изо всех сил замотал головой из стороны в сторону, чем вызвал очередной приступ хриплого смеха у взрослого мужчины. - И правильно, не скучай по мне, не надо. По такому не скучают нормальные люди, Вань. Но ты же…ты же у меня ненормальный на всю свою голову, - рука мужчины, лежащая на щеке у Ивана, безвольно опустилась, но юноша тут же быстро ее перехватил и взял в свои ладони, крепко сжимая. До белых костяшек пальцев и сведенных зубов. Иван слегка ослабил захват лишь когда увидел, что Орда поморщился от боли. - Прости, - тихое, почти неслышное в завывающем ветре. - Мальчишка, еще и прощения просишь, - Орда чувствовал, как холод медленно охватывает все его тело, и лишь рука, которую юное государство сжимал в своих двух ладонях, была теплой. Времени совсем не оставалось. - И ты меня, Вань, прости, если можешь. Это же я…Из-за меня все от тебя отвернутся, ты только главное не отворачивайся, хорошо? От людей не отворачивайся. Ты особенный, знай это. И борись за себя, за свою непохожесть, за себя борись. Изо всех сил, Ваня, а когда совсем невмоготу будет, меня вспоминай. Сжимай зубы от злости на меня и круши врага. Так ты больше не будешь ненавидеть, обещаю, - снова едва заметная улыбка. Тут Ваня поддался какому-то странному порыву и положил руку мужчины себе на сердце, смотря на него умоляющим взглядом, прекрасно понимая, что не сможет вслух сказать то, что чувствует. Орда рассмеялся и все же произнес: - Да, Ваня, знаю. И любить ты так тоже больше не будешь, а все из-за меня, убил я это в тебе, верно, мальчик? Вдруг по телу Орды прошлась страшная судорога и глаза мужчины закатились, закрываясь. Ваня в панике наклонился к широкой груди мужчины, сердце у того почти не билось. Слезы текли уже ручьями из больших детских глаз, но Ваня уже не обращал внимание. Он глубокими вдохами глотал свежий воздух свободы и одновременно пытался избавиться от обруча боли, стянувшего ему грудь. И тут - словно прорыв плотины. Все те слова и мысли, о которых он молчал, наконец-то вырвались наружу бессвязным потоком. - Подожди! Подожди же, ты! Слышишь? Слышишь меня? – он прислушался к дыханию взрослого мужчины. - Я... я не в обиде, и прощаю тебя, и мне жаль. Господи - господи, прости меня, но мне так жаль! Я…простите все, мама, сестры, простите меня! - Ваня зажмурил глаза и, наклонившись к лицу мужчины, осторожно прикоснулся к его губам мимолетным движением. - Люблю тебя. Хорошо? Слышишь? Ненавижу, да. Ненавижу, это тоже правда. И мне страшно. И я рад, и... Простите, родные, Боже мой, что же я... Отчего же я такой?.. Мужчина через полузакрытые веки наблюдал за страданиями юноши и корил себя за то, что уже ничем не сможет помочь. И вместе с тем радовался, что больше не сможет сделать ему больно. - И я тебя, Ванечка. Люблю и нена... Ванечка. Хороший мой, вот и все. Поцелуй меня еще раз. Еще раз! Так приятно, Ванечка. Орда никогда не называл его Ванечкой. Возможно, именно поэтому молодой паренек выполнил его просьбу. А возможно, и потому, что не мог отказать умирающему. А возможно, и сам так чувствовал. Все было сложно, и самым простым тогда было слушать голос мужчины и выполнять его просьбу. Губы Ивана изо всех сил прижались ко рту мужчины, руки в отчаянном неловком движении обвили его плечи. Он продолжал вжиматься губами в холодные тонкие губы Орды, когда понял, что все. Смуглое лицо как-то враз посерело, приобретая странный землистый оттенок, хищные острые черты лица смягчились, а красивые глаза смотрели куда-то ввысь, прямо в самое небо, и в них уже не было задорных искорок, так хорошо знакомых Ивану. Ваня себя ненавидел в этот момент. За то, что сейчас творилось в его душе, за эти ненужные слезы, за эти крики боли, в которых то и дело проскальзывали «люблю» и «ненавижу», за то смятение и непонимание. И за боль. Не от раны в предплечье, а за ту, что поселилась на самом донышке его сердца, которая, как ему казалось в тот момент, уже никогда его не покинет. Прошла почти тысяча лет, а боль все еще не утихла. И смятение никуда не ушло. И часто в ночных кошмарах и сладких снах Иван, уже взрослый мужчина, продолжал выкрикивать эти пресловутые «люблю» и «ненавижу».
