Веха вторая.
17 февраля 2012 г., 19:48
Начало 1611 года.
Многим странам интересно, в какой именно момент Иван сошел с ума. Вообще сам Россия находил это возмутительно неправильным – сумасшедшим он себя не считал. Он просто был другим, отличался ото всех – да, с этим Ваня соглашался. Но были в его истории такие моменты, когда ему думалось, что разум его действительно покидает, оставляя место каким-то непонятным внутренним инстинктам, животным действиям и поступкам. Но опять - таки с кем такого не случалось? Что, с Англией не случалось во время войны с Францией за колонии? Или, скажем, со Швецией в пору Северной войны? Да с той же Германией, когда тот был Третьим Рейхом? Вот именно. Но Иван не помнил, чтобы еще когда-либо в его истории ему было настолько плохо, настолько не по себе, настолько жутко и страшно, как то было в Смутное время. Тогда ему казалось, что в голове не оставалось ничего, кроме криков и брани. А вокруг не окружало ничего, кроме полного хаоса и темноты. Настоящее мракобесие, когда тьма от пожарного дыма застилала небеса, когда повсюду были тела русских людей, смердящие, источающие зловонный трупный запах, когда на его земле веселились поляки, шведы и прочие интервенты, но только не его многострадальный народ. И если вспомнить, то Россия никогда больше не ощущал себя таким слабым и беспомощным. Ивану казалось, что его раздирает изнутри. Сначала смерть Грозного, потом его наследника, затем эти Лжедмитрии, многочисленные восстания, жуткий голод, интервенции и смерть во главе всего этого ужаса. Смерть разная: быстрая и мучительно-медленная, легкая и невыносимо тяжелая; смерть младенцев от чумы и взрослых от ранений; смерть своих и чужих. Смерть, смерть, смерть...Бесконечный ее круговорот, затягивающий с головой, отдающийся болью и судорогами в его исхудавшем теле. Ее вечный опасный танец на самом кончике ножа, на острие кинжала, на ребре сабли и наконечнике стрелы...Смерть, всепоглощающая, постоянная, изматывающая, словно беспрестанный бег по кругу. И не остановишь ничем, не прекратишь ее никак, не разрубишь этот порочный круг. Только понимаешь ее ужас, сравниваешь ее с чем-то, сжимаешь голову руками и пытаешься отгородиться от всего и вся. Но не получается. Никогда не получается. За смехом скрыться - не получается. За слезами - не выходит. За душераздирающими криками - снова нет выхода. И так вечно, без конца, снова и снова. Снова и снова. И вот уже близко безумие, яркое и острое. Ослепляюще-отрезвляющее, какое оно обычно бывает. С 1605 года Иван толком не мог встать с постели, загибаясь от боли в своей душной тесной комнатке с затхлым, застоявшимся воздухом и одним узким окном под самым потолком. Он думал, что скоро, совсем скоро, все может закончиться. И он не хотел думать о том, как все могло кончиться. Хотелось лишь одного: чтобы это все прекратилось. Чтобы прекратилась адская боль по всему телу, нескончаемые голоса и крики в голове. Чтобы он больше не сидел, раскачиваясь из стороны в сторону, весь болезненно бледный и худой, с выпирающими костями и ходившими желваками. Чтобы пальцы на его ногах, покрытых кровоподтеками и синяками, не поджимались и не сгибались каждый раз в предчувствии нового приступа боли. Чтобы больше не болело вечно саднящее горло, из которого то и дело вырывались дикие жуткие стоны, даже отдаленно не напоминающие человеческие. Чтобы больше не появлялись опоясывающие его глаза мелкие-мелкие морщины от постоянного зажмуривания, за прикрытыми веками он надеялся не увидеть ослепляюще-яркий свет белой боли. Чтобы больше не сгибалось и не скрючивалось его исстрадавшееся тело от постоянно ходящих под кожей мышц из-за его нервных припадков. Хотелось бы, чтоб все это, все-все кончилось. Но оно не желало прекращаться. За окном комнатушки едкий дым застилал все вокруг, горели строения напротив, горели люди прямо перед крыльцом его дома, все вокруг горело адским пламенем. И вместе со всем этим горел и Иван, чувствуя приближение чужеземцев, захватчиков. Кажется, Феликс все же ввел войска, и Бервальд уже был на подходе. Набежали, стервятники. Ваня отлично помнит тот момент, момент его бесславной слабости и поражения. Вот дверь распахивается настежь, и с торжествующей улыбкой в комнату входит Феликс. И как он только его нашел в этом богом забытом месте? Под "богом забытым местом" Иван точно не знал, что он имел в виду: эту чертову комнату или летящую в тартарары страну в целом. - Ва-а-нечка, - противно-приторным голосом протянул Феликс, брезгливо оглядываясь по сторонам, - ну как ты, родной? Феликс сразу отметил плачевное состояние жилища Ивана, его самого, одетого в рваные лохмотья и босого, сжимающего своими руками, которые напоминали кости, обтянутые кожей, голову. Не дождавшись от русского никакого ответа, Лукашевич продолжил злорадствовать и сочиться ядом. А что? Имел полное право. - Как ощущения, Ванечка? Скоро ты будешь моим, скажи спасибо своим славным боярам. А мой Владислав-то как радуется! Как ребенок, ей-богу! Ваня поморщился. Феликс раздражал его всем своим видом: костюм, сшитый по последней моде, сабля на поясе, начищенные туфли, волосы, забранные в хвост…бесило все в его облике. Особенно раздражал этот противный писк, который по совместительству был еще и голосом Феликса. И заставляла кровь бурлить в венах эта наглая рожа, которая сейчас улыбалась поверженному Ивану во все тридцать два, излучая вокруг себя ничем не скрываемые радость, ярость и смелость. Ну ничего, еще немного осталось. - А ты будто и не рад, Ванечка? – притворно вздохнул Феликс, подходя к кровати. Поляк, переборов брезгливость, дотронулся до спутанных волос русского, с удивлением замечая, что те были такими же мягкими и шелковистыми, как и всегда. Да и сам Ваня не походил на человека, находящегося при смерти. Конечно, выглядел он крайне нездоровым, но никак уж не умирающим. Поляк нахмурился. Феликс точно помнил, что в самом начале нового века русскому было гораздо хуже. И осознав это, Лукашевич недовольно свел тонкие светлые брови к переносице. Напрашивался вопрос: с чего бы Ивану должно быть лучше? Сделав в уме заметку о том, чтобы обязательно выяснить ситуацию у себя в лагере, Феликс уже хотел присесть рядом с этим невозможным русским, как вдруг в этот момент Иван убрал руки с лица. Феликс невольно отпрянул, и, не удержав равновесие, свалился на грязный пол, нелепо всплеснув в воздухе руками, пытаясь еще удержать равновесие. На него смотрели глаза сумасшедшего. Глаза глубокого фиалкового цвета смотрели с прищуром, где-то на дне плескалось отчаянье и гнев вперемешку с яростью. А на самой поверхности была радость. И все это вместе производило поистине жуткое впечатление. Феликс принял более удобную позу и сжал рукоять сабли. Ему не нравилось выражение лица Ивана. Категорически не нравилось. Русский же, пересиливая сам себя, встал на ноги и шатающейся походкой направился к поляку. Феликс от неожиданности стал отступать назад, что выглядело крайне глупо, учитывая то, что в выигрышном положении находился именно он. Но Лукашевич ничего не мог с собой поделать. Эти жуткие глаза словно растворялись по всей комнате, окружая Ивана зловещей аурой. Феликс встряхнул головой, отгоняя глупые мысли. Ну какая аура, да к тому же зловещая, у побежденного по всем статьям Ивана? Бред. Да, бред-то бредом, но отступать Феликс продолжил. - Заплатишь, полячишка, сполна заплатишь. И Владислав твой тоже. И Бервальд. И все вы, – голос Брагинского сочился ядом ярости и бессилия, что заставило Феликса почувствовать проносившийся по его венам адреналин. Вот же Ванька! Неужто еще и силы остались? Силен, гад. Но с ним уже все кончено, к сожалению. А такой он… Феликс явно отвлекся, глядя в невозможные глаза русского, а тот все продолжал ему что-то говорить. И судя по выражению его лица, говорил он что-то важное. Для него самого. А может и для поляка. Именно последнее заставило Лукашевича вновь начать вслушиваться в произносимые Иваном фразы. - Вы даже не понимаете, дураки, во что ввязались. Заплатите и заплачете, поверьте, - последнюю фразу Ваня уже говорил прямо в лицо Феликса, обдавая его своим горячим дыханием. Неспокойный взгляд метался по лицу стоящего перед ним поляка и пытался найти там причину своего поражения. Но на него смотрели все те же немного глупые зеленые глаза, будто не верящие своему счастью в виде приобретенных столь неожиданно новых земель и не понимая, как это все им досталось. А тонкие губы продолжали кривиться в самодовольной издевательской ухмылке, которая так не подходила к его этим глупым глазам. И Ваня в очередной раз проклял все на свете. Нет, и вот этому отдавать? Тому, кто устраивал разгульные празднования и гулянья на еще не завоеванной земле, тому, кто наряжал его подданных в непонятные одежды, тому, кто приволок этого капризного ребенка Владислава с поистине недетскими амбициями, тому... Чушь какая-то. Словно в подтверждение своим мыслям Иван быстро замотал головой, пытаясь встряхнуться. «Ты береги себя, главное. Если уж меня скинул, то другим вообще не позволяй, понял? Не прощу тебе, с того света достану». Чувство - словно молнией прошило. Заряд энергии от самой макушки до кончиков онемевших пальцев. Белый свет перед глазами стал спокойней на несколько тонов, и на мир уже можно было смотреть без ставшей уже привычной рези. Кровь, казалось, понеслась по его венам с удвоенной скоростью, и на щеках выступил лихорадочный румянец. Все внутренности наполнились пульсирующей, скачущей невесомой субстанцией, оживляя руки и ноги, давая Ивану почувствовать жизнь в само себе. Что-то переломилось. Изменилось. Он воскресает. Медленно, шаг за шагом. Чувствует бурление, жажду, голод...Чувствует жизнь. Русский неожиданно расхохотался прямо в лицо поляку, чем вызвал у того непроизвольный вскрик. А сам Иван едва сдерживался, чтобы не сползти на пол от смеха. Он держался за живот и продолжал хохотать, как безумный, не обращая внимания на то, что по щекам уже начали катиться крупные слезы. То ли от смеха, то ли от… - И ведь достанет же, черт старый! – сквозь хохот говорил Иван. – Достанет же! Ха-ха-ха, нет уж, чем с тобой встречаться!.. Не дождешься. Прав ты. Если уж тебя…Ха-ха-ха. Феликс пораженно замер на месте, боясь пошевелиться. Ему казалось, что ад разверзся, и вот пред ним стоит Сатана собственной персоной и хохочет страшным надрывным смехом. Судорожно нащупав рукой дверной крючок, Феликс, панически оглядываясь по сторонам, выпал наружу, резким движением закрывая за собой дверь, отгораживаясь от этого русского психопата, мысленно успокаивая себя тем, что это Иван от бессилия, от слабости вот так с ума сходит. И тут он вспомнил, что сравнил смех Ивана со смехом Сатаны. И понял, что это неправильно. Сатана не слабый. А Иван слабый. Феликс, тяжело дыша, привалился спиной к мощной дубовой двери, по обратную сторону которой продолжал слышаться этот страшный смех. В комнате резко похолодало, и, наблюдая за тем, как все вокруг покрывается тонкой коркой льда, Иван позволил себе облегченный вздох. Холод был свежим воздухом. Холод был знаком перемен. И по губам Ивана растянулась совершенно жуткая усмешка, сопровождаемая легким звенящим смехом, который Феликс, бежавший как можно быстрее от этого странного места, уже, к счастью своему, не слышал. А может, и к несчастью. Но это уже как посмотреть. Осталось совсем недолго. Совсем чуть-чуть.26 октября 1612 года.
Нижний Новгород. Собралось вече. Решался вслух один вопрос. Спасать Россию. Длинны речи Не поощрялись. Так был он остр. Решили все - идти походом К престолу русскому, в Москву. Пока освободить одну, Спасти её от польских панов, Они с боярами в Кремле Трон царский захватили И данью обложили России города и веси все.
Иван был во втором ополчении. Был в Нижнем Новгороде, чтобы помочь Кузьме Минину, помог найти ему решительного Дмитрия Пожарского для командования вооруженными отрядами ополченцев. Помог найти людей. Самых простых людей. А значит, людей сильных.Здесь их казаки поджидали. Командовал князь Трубецкой, А ополчением - Пожарский, Кузьма с ним Минин, городской.
В июле 1612 года они подошли к Москве. Феликс, не ожидавший такого развития событий, встретил их безоружным, слабым и в не совсем трезвом состоянии. Впопыхах Лукашевич приказал гетману Ходкевичу «ну делать уже хоть что-нибудь», чтобы спасти свое шаткое положение.Кремль осажден. К нему на помощь Спешит Ходкевич, гетман. С ним обоз И войско польской шляхты, рядом...
Вскоре после этого поляк бежал вместе с остатками своих войск в Китай-город в надежде укрыться и переждать там какое-то время, копя ненависть (которая, к слову, и так уже била через край), дабы расправиться с чертовым родственничком, вечно крушащим его замечательные планы. Весть о разгроме войск Ходкевича пришла ему уже туда, когда он откупоривал очередную непочатую бутылку своего крепкого национального напитка, в попытке забыться и не думать о том, что сейчас он, возможно, проигрывает свою главную возможность царствовать в этих землях.22-е октября. Пал Китай-город. 27-е октября. Взят Кремль. Москва, столица, город От польских панов вновь свободна И русская земля от оккупации врага Тоже свободна. Народ простой, в который раз, Россию от позора спас. Не поклонился он врагу, Не падал ниц, но храбро дрался За Родину, за Веру, за семью свою.***
Иван стоял близ Кремля и наблюдал за тем, как ополченцы прогоняют поляков прочь из Москвы, прочь из страны. Он снова твердо стоял на ногах и дышал легко и свободно. Ване становилось грустно от понимания того, что еще ничего не кончено. И если он хочет жить, жить не скованным ничьими оковами, то ему придется бороться. За земли, за веру, за себя. А ему помогут те, ради кого вся эта борьба и идет – его люди, русский народ, который уже в то время начинал вписывать золотыми буквами в книгу подвигов свое великое имя. Вскоре все поляки были выгнаны из Москвы. А твердая рука Ивана взмыла вверх, сжимая палаш, возвещая о победе. По бокам от него стояли Минин и Пожарский. И видя их радостные улыбки и смешинки в добрых глазах, Ваня понимал, за что борется. Понимал, почему никогда не будет сдаваться. А что же тем временем Польша? Феликс был хотя и не из самых храбрых, но одним из самых упертых в мире стран, - это точно. И попыток захватить Москву он по-прежнему не оставлял, даже сидя уже у себя в Варшаве, около злого и раздраженного царевича Владислава. В отчаянии угодить своему царевичу, Феликс решился на совсем уж необдуманный поступок, продиктованный полным бессилием поляка на тот момент: убить претендента на российский престол Михаила Романова. В голове его зрел план: пока Россия еще не окреп после ужаса смуты, у него еще был шанс вернуть все на свои места. Нужно только убрать того, кто всему этому мешает. И он своим приказом с легкой руки отправил вооруженный отряд в Москву с наказом убить «несносного кацапа». О том, как ему это тотально не удалось, рассказывает подвиг обычного крестьянина Ивана Сусанина, который завел польские отряды в болота, где они и нашли свою погибель, так и не добравшись до будущего царевича, основоположника великой династии, правящей Россией более трехсот лет. *** - Борис Кочетков. К 400- летию Смуты
