Два мира в одном

Эти полтора месяца для семейства Дурслей вышли тяжелыми: Гарри, видимо, почувствовав себя в безопасности и уюте, который был предоставлен ему впервые в жизни, стал проявлять свой детский характер: тихих и спокойных ночей уже не было, мальчик не забывал каждый раз устраивать своим приемным родителям веселенькую ночь, поднимая невыносимый крик, от которого резало уши. Этот крик будил и Дадли и в итоге оказывалось так, что каждую ночь, ровно в три часа, весь их дом на Тисовой улице ходил ходуном. Петуния со всех ног неслась успокаивать родного сына, который обычно проводил каждую ночь, ни разу не проснувшись, Вернон же пытался успокоить маленького Гарри, с каждой ночью становившегося все более беспокойным и капризным. – Вернон, я не знаю, что происходит с Гарри. Может, нам стоит отвезти его к врачу? Я не думаю, что устраивать истерики каждую ночь – это нормально, даже для малыша его возраста, – в один из выходных дней, когда ночные пробуждения дошли до максимальной точки с интервалами в десять-двадцать минут, предложила своему мужу миссис Дурсль. Она беспокоилась о мальчике, считая это действительно ненормальным. Может, он чем-то болеет, ведь не могут дети просто так просыпаться среди ночи просто для того, чтобы устроить симфонический оркестр в собственном исполнении, с использованием расстроенной скрипки в качестве соло. – Наверное, ты права. Я отвезу его к доктору Олдридж завтра утром. Заодно и Дадли возьму – что-то не нравятся мне появившиеся у него пятна. План на завтра был составлен, и им теперь осталось пережить еще одну ночь, в попытках выспаться, которые, по их мнению, заранее были обречены на провал. Следующее утро наступило слишком быстро и подозрительно тихо. Ночь была самой спокойной за последние несколько недель: мистер и миссис Дурсль ни разу не проснулись, Дадли, судя по всему, тоже не был разбужен. Гарри спокойно спал в своей кроватке в соседней от Дадли комнате, которую мистер Дурсль также переоборудовал под детскую для маленького Поттера. Ночь прошла великолепно. – Доброе утро, – поздоровалась Петуния, с улыбкой проходя на кухню, где уже сидел Вернон. В руках она держала болтающего ногами Гарри, который крепко обхватил свою тетю за шею и положил голову ей на плечо. И он действительно был спокоен, как никогда. – Оно действительно доброе, – не отрываясь от просмотра телепередачи, произнес Вернон. – У него температура или просто он решил прекратить наши ежедневные ночные пытки? – на этот раз мужчина перевел взгляд от чудо-техники на Петунию с Гарри. Та в ответ пожала плечами, и Вернон решил продолжить. – И у Дадли прошли пятня по всему лицу. Наверное, у него была аллергия на ночные будильники. Но зато сейчас, похоже, никого ни к кому вести не надо. Гарри своими большими зелеными глазами уставился на мужчину, внимая каждое его слово, каждый звук, каждую интонацию, с которой он говорил. В отличие от своего кузена, маленький Поттер все еще не научился говорить, не смотря на то, что постоянно наблюдал за движениями губ, которые воспроизводятся при каждом предложении, пытался запомнить звуки. Он знал, что надо делать также, что надо пытаться что-то говорить. Будто, не смотря на свой всего-то годовалый возраст, Гарри был намного старше, намного умнее и сообразительнее, но, тем не менее, речь так и не хотела исходить из его уст. – Давай, Гарри, скажи дяде Вернону «Привет», – заглянув в бездонные глаза племянника, обратилась к малышу Петуния. Ее огорчало, что Гарри немного отставал в своем взрослении, в то время, как Дадли с каждым днем выучивал все новые и новые слова. – Давай, все так просто. «Привет». Несколько попыток Петунии оказались вновь неудачными и закончились провалом, Гарри наотрез отказывался произнести хоть слово, поэтому женщина решила продолжить попытки обучения на несколько часов и усадила Поттера на ковер в гостиной, рядом с играющим Дадли, а сама принялась за готовку восхитительного завтрака, состоящего из блинчиков, политых кленовым сиропом. Во время готовки, женщина обсуждала с мужем глобальные (и не очень) проблемы человечества и их семьи в частности, выражала свое очередное беспокойство по поводу Гарри, пока ее монолог, изредка поддерживаемый небольшими и мимолетными фразами Вернона, не прервала влетевшая через открытое окно сова, зажавшая в клюве конверт, сделанный из старой, но приятной на ощупь, бумаги. На конверте ровным почерком с завитушками, изумрудными чернилами был выведен их адрес, вплоть до кухни, где они сейчас и находились. – Когда-то давно я уже видела этот почерк и помню его до сих пор… – тихо пробормотала Петуния, сжимая в руке тонкий конверт, перед этим отложив кухонные принадлежности в сторону. – Это от него? – зашептал Вернон, резким движением отодвинувшись и поднявшись со стула так, что тот оглушительно заскрипел по кафельному полу, подошел к женщине, остановившись за ее спиной. Петуния, явно предчувствуя от этого письма что-то неладное, трясущимися руками вскрывает конверт и достает сложенный вдвое лист бумаги. На мгновение оборачивается на мужа, как бы безмолвно спрашивая его «Читать?», на что тот делает еле уловимый кивок. Чтобы прочитать письмо, ей требуется не больше минуты. Оно было коротким и содержащим только саму суть, без подробностей. На глазах Петунии появились слезы. И они были явно не радостными. Тяжелая, давящая тишина, отдающаяся напряженным звоном в ушах. Минута, две. Безмолвие не нарушается до тех пор, пока женщина не поворачивается к Вернону. – Моя сестра доигралась… она и Джеймс… – и вновь тишина. Все было понятно без слов. Лили и Джеймс Поттеры мертвы. Гарри нравилось здесь, в этом доме. Он чувствовал себя иначе, не так, как когда жил со своими родными родителями. Их лица уже успели стереться из его памяти, как ненужная информация. Они бросили его, он был им не нужен. И пусть тот, кто скажет, что дети не могут испытывать предательства – заглянет в глаза юного Гарри Поттера, выражающие все эмоции, что творятся у него внутри. Боль, предательство, страх. Он понимал, что является тяжелой обузой. Ненужной, от которой пытаются как можно скорее избавиться, что в итоге и сделали Лили и Джеймс. Не смотря на то, что всяческие воспоминания о них постепенно стираются из его подсознания, то одиночество и недоверие к людям застревает в глубине его души слишком прочно. Он не доверяет Дурслям. Он чувствует их заботу, знает о том, что они хотят сделать его жизнь лучше, но они – чужие. Все люди предают, рано или поздно, откидывают тебя в сторону. Никому нельзя доверять, никому, кроме самого себя. В нем борется два желания: желание поддаться им, довериться, стать частью их семьи, и более сильное желание, которое имеет для него наибольший приоритет – не сближаться ни с кем. Даже с новой семьей. Даже для того, чтобы самому стать счастливым.