Современная история Красной Шапочки

| Часть 2 |

X Фонари на заборе не горели, окна тоже напугали чернотой. Не двор, а пустырь, все инструменты убраны в сарай, даже старый совок для сгоревших углей не валялся на своём законном месте – у кострища. Ангел спешился, привязал страусиху к деревянному околышу возле калитки, потрепал животное по взмыленной шее и прошептал: — Я скоро вернусь. Принесу тебе воды и каши. Будешь кашу? Вряд ли откажешься. Запасной ключ лежал в ямке под крыльцом, дверь отперлась неслышно. Правда, в кухонном коридорчике предательски скрипнула половица, но на это уже было плевать: на верхнем этаже кто-то рыдал, выводя длинные носовые рулады и громко всхлипывая в паузах между вздохами. — Мама! — Чёрный Берет бросился стремглав в её чердачную каморку. Катрина лежала на полу, упершись руками на спальный тюфяк, в скрюченных пальцах виднелась мокрая и мятая-перемятая прощальная записка, наспех нацарапанная Ангелом утром. При появлении сына женщина даже голову не подняла. — Мам? Ну вафельные же феи... — поборов досаду, он изменил голос на привычный, писклявый. — Мам! Я домой вернулась, мам! — Шапочка? Детка моя... Если бы Ангел был сладкой дочуркой, он точно бы пошатнулся и упал под весом прыгнувшей на него матери. Но Катрина удержалась в его объятьях – и даже не заметила на его мужественном подбородке двухдневную щетину. — Мам, не плачь, я же здесь, всё хорошо. — Где же ты пропадала весь день?! Напугала меня до спонтанной уборки. Я даже погреб выдраила. — Прости. Я не сегодня убегу, а завтра. Я перепутала в записке даты. — Так где ты была? Ты бабушку навестила? — Да... Видишь ли... — Она здорова? Лекарство помогло? — И да, и нет. Видишь ли, мама... она умерла. Её Волк съел. — Что? Какой волк? — Серый, мам. Серый Волк. Нет-нет-нет! — он отобрал у заметавшейся матери жакет и шляпку. Крепко схватил её, впадающую в новую истерику, за грудки и встряхнул. — Не надо туда идти, тебе не нужно это видеть. Там столько кровищи было... Волк, понимаешь… прогрыз бабулю насквозь. Прибывшие по моей птицеграмме полисмены угрохали целую бочку кока-колы, пока кровь отмывали. И задержался я, потому что, ну... пока протоколы составили, улики собрали, я на кучу вопросов ответил... ответила! И похорон не будет пока, бабушкины останки проходят как вещественные доказательства. Ты не плачь, пожалуйста. Вот, выпей вискаря с содовой. Волка обязательно поймают! Он же преступник. Преступников всегда ловят. Полицейские кареты весь Лес прочёсывают. Вот... — Но ты дома, в безопасности, и это главное, — Катрина выронила шляпку, подхватывая стаканчик с виски, и прижала к глазам мокрый насквозь платок. — Я так волновалась... Четыре пирога испекла, три съела, один подгорел. Ты голодна? Устала очень, наверное. — Не голодна, но спать хочу. Тебе тоже надо поспать. Давай, ложись, мам. Я буду внизу, как обычно. Не бойся, среди ночи никуда не убегу. — Обещаешь? — Слово дочери! Дай поцелую... Сладких снов! Чёрный Берет бегом спустился по лестнице, заперся у себя в комнате, переоделся и посидел немного за письменным столом, вслушиваясь в скрипы и шорохи домика. Когда всё более-менее утихло, он поднял вверх подвижную часть рамы и вылез в окно. — Слово дочернее твёрдо и нерушимо, — прокомментировал он свою вылазку, крадучись перебегая от изгороди к изгороди. — Вот только нет никакой дочери, прости, маман, промашка вышла. Минут за семь, обогнув кукурузное поле, он добрался до самой западной точки посёлка – глинобитной хижины с единственным окошком и низенькой дверью. Стекло стоило слишком дорого, поэтому окошко было затянуто промасленной бумагой. — Псс. Дэз? Псс! Проснись. Эй... Малыш. Пупсик! Как ты там ещё не любишь, чтоб тебя называли... Дверка бесшумно приоткрылась, из-за неё высунулась огромная лапища, которая с высокой точностью сориентировалась в пространстве над грядками моркови и прикрыла Ангелу рот. Вторая лапища легла на талию незваного гостя и втащила его в хижину. Дверка невозмутимо захлопнулась. — Ну? — Дэз встал, пригнувшись (потолок его хижины предполагал либо сидение, либо лежание), зажёг огарок свечи и поставил на единственный табурет. Заспанным барабанщик не выглядел, только жутко нечёсаным, будто волосы лет двести не здоровались с гребнем и почти свалялись из немодных колтунов в супермодные дреды. — Что за сюрпризы среди ночи? Я думал, ты уже границу Дримленда пересёк, таможенников соблазнив. — Ты совсем не рад меня видеть? — Рад. Просто подтормаживаю, не знаю, как реагировать. Я намеревался начинать скучать по тебе примерно послезавтра. Или третьего дня. — Дэз... — Ну ладно, ладно. Ты начертал нам по-японски прощальный знак неровно и забыл проверочный крючок с ударением, видать, спешил очень, иероглифически по новым правилам он означал, что ты... то ли умер, то ли эмигрировал. В общем, мы на поминках старались поменьше пить и побольше шутить, вдруг перепутали всё. А Ману чуть новую гитару не утопил. Увлёкся слегка. — Дэз! — Да я серьёзен! Серьёзнее некуда. Ну вот что ты хочешь услышать? Я обиделся, потому что ты накануне ни слова не сказал о побеге. Ещё я корил себя, что мы мало на полуночном бревне тусили, не все звезды досмотрели, восточный и южный горизонты остались не расчерченными. И что ты... так и не признался мне, что спишь иногда с бабами, но никакой радости они тебе не доставляют. Скучные потому что и брезгливые. На минет их вечно уламывать надо. — Дэз, а мы были близки? — Кто «мы»? — Ты. Со мной. Ты и я. Не в смысле, не в том... Не для секса. По дружбе. — Мне всегда этого хотелось, а что? Ты не особо подпускал к самой мякотке кого-то, только к шкурке, к телу. Ебля, и ничего серьёзного. Я тебя понимаю. Чтоб не было потом мучительно больно. — Стало. Стало больно, Дэз. Я по глупости раскрыл мякотку, и ей сломали обе ноги. И я понял, как сильно мне не хватает друга – чтобы рассказать, какой я лох и как сказочно облажался. — Ты лох, и ты сказочно облажался. Полегчало? — Нет. — Тогда неси ко мне сюда свою аппетитную тушку, я сделаю тебе хорошо и спокойно. И приятно, — Дэз растопырил руки в приглашении. — Шею свернёшь? — Энджи недоверчиво подсел на его спальный мешок. — Ах если б. Массаж. Ложись, мальчик, твоя кожа алчет обнажения и пальцев мастера. — Я тебя боюсь с такими предисловиями, — и всё же он стянул через голову блузку, а затем и сарафан. Блестящий мускулистый торс при свете свечи показался и красноватым, и золотистым, а еще страшно лакомым, завидно ухоженным... и совершенно безволосым. Потерявшимся фрагментом из дорогого порно. И при этом – нарочито беззащитным, бери его и... Дезерэтт проглотил пол-литра слюны. Юноша – внезапно – просто божественный, а ведь рос рядом, всё время, всю жизнь. У него на виду, как на ладони. — Что-то не так? — скрестив ноги, Энджи сделал только хуже. Но его товарищ, на своё же счастье, временно лишился дара речи, чтобы не комментировать столбнячное состояние и причину вылезших из орбит глаз. — Ты завис на манер огородного пугала, что маман мастерила в прошлом году. — Всё так. Просто ты... — забывшись, Дэз выпрямил спину и звучно стукнулся о глиняный потолок. — Ауч. Замнём. Наваждение какое-то, было и пропало. — Что... — Ангел лёг на живот, — похож на моделей из лягушатно-имперского Vogue? Нравлюсь тебе? — Нет. Ты намного лучше наманикюренных плоскодонок из Vogue. Чистенький, в шлюшном квартале не бывал никогда, за место на глянцевой обложке волосы соперницам не драл, зад никому не подставлял, — Дэз с хрустом размял ладони, встал рядом со спальником на колени, избавив голову от дальнейших потолочных травм, и принялся массировать великолепную скульптурную спину, нежданно-негаданно облагородившую его допотопный матрас. Между делом допил вторые пол-литра слюней. — Обожаю я тебя, начальник. Аж не верится, что ты вокалист «Проклятых»... — Ты знаешь, за каким хреном я к тебе пришёл? — Пока нет. А надо узнавать? — Я хотел извиниться. За то, что никогда не спрашивал. — Что не спрашивал? — То... О тебе. Кто ты. Откуда ты. — А может, правильно не спрашивал? — Дэз, сам того не заметив, замер, пальцами на его лопатках. — Сколько тебе лет? — Ну вот, начинается... — Ты вспомнил свою фамилию? Прошлую жизнь, семью? — Тролли пещерные, Энджи... Ты так красиво лежишь нагишом и дышишь, зачем портить картинку? Хочешь, я поцелую тебя в шею? Сюда, в самое нежное местечко под затылком, — он наклонился, почти касаясь вздрогнувшего тела кончиком языка. — Я давно мечтал это сделать. — Ты, конечно, целуй – что я, дурак, отказываться? Но и на вопрос отвечай, — Чёрный Берет приподнял голову, ухмыльнувшись. — Потому что так просто не отделаешься. Ну или признай, что не доверяешь мне. — Ты чёртов плут! И манипулятор. Если бы я мог кому-то довериться, то только тебе. Но я боюсь. — Ладно, тогда я домой пошёл. — Куда! — Дэз перебил его руки, потянувшиеся было к сарафану. — Ты об Аладдине слыхал? — Хм... да. Мелкий вор, жил где-то далеко на востоке, во дворец правителя пробрался, чью-то принцессу похитил. У него ещё не то лампа была, не то кофейник медный. — Правильно, волшебная лампа. В ней Джинн жил. Знаешь Джиннов? Хмыри такие синенькие, три желания исполняют. — Синенькие? — он хихикнул. — Никогда не видел. Я думал, желаниями золотая рыбка занимается. — И рыбка тоже. Слушай. Я... — Дэз мялся и почти переломал себе все пальцы, — я знаю, это странно звучит и нелепо смотрится, но... я один такой Джинн. Только я свободен! Не несу рабскую службу разным отморозкам и не живу по принуждению в грязной малюсенькой лампадке. Хотя моя хижина, конечно, тесновата... — Ух ты! Значит, ты синенький?! И ты освободился? Сбежал как-то? Расскажи! — Нет, не торопи. Просто послушай дальше. Я ниоткуда не сбегал. Я всегда был красным и свободным. То есть… в последний раз мне действительно пришлось бежать, но не из-за лампы. Черт, совсем запутанно получается, — он почесал пятерню о край табурета, понемногу успокаиваясь. — Давай лучше о самом главном. Когда-то давно все Джинны были свободны, мечтательны и веселы, жили себе спокойно в Вавилоне, ели, пили, гуляли и снимали шлюх. Потом внезапно началась техническая революция, борьба за равенство и феминизм, все шлюхи ушли работать на фабрики и мануфактуры, а нас, чтоб не сидели без дела, стала притеснять одна злая бабёнка. Деятельная она была, словно в жопу пропеллер с моторчиком вставила, триста лет не знала, чем себя занять, а тут мы подвернулись. Охоту на нас объявила, короче. Но, хитрая коза, решила не истреблять, а порабощать – в штампованные фабричные кофейники засовывать и золотыми наручниками пожизненно приковывать. — К батарее? — Не-е, натурально к кофейнику. И к тому придурку, кто этим кофейником завладеет. В общем, эта неудовлетворённая баба давно и профессионально работала ведьмой, акушеркой и наёмной тёщей, погубила не столько нас, сколько крепкий мужской дух и вольнодумство. Фамилия у неё ещё такая дурацкая была... Зверская, Мерзкая… — Тарья? Фея Тарья Кхмерская?! — Ты её знаешь? Бллин, держись от неё подальше, Эндж, она злобная климаксная тётка. — К сожалению, она крестная моего ма… э-э-э… — Мальчика? У тебя появился постоянный парень? — Ну, речь сейчас не об этом. Как ты спасся от адского кофейника, Джинни? — Я дал деру из Вавилона сразу, как эта мегера ворвалась в последний частный бордель и сцапала моего брата Аннске. Превратился я в воробушка, обгадил ей юбку и улетел на север, где похолоднее и поменьше бездельников. Залёг на дно, сплавлял лес и бурил нефтяные скважины, пока заваруха не утихла, то есть пока она всех не угробила по разным чайникам, бутылкам и самоварам. Кого в море побросала, а кого и в землю закопала. Как только пристроила всех – успокоилась и вернулась в своё ведьмино логово посреди Аравийской пустыни, а я потихонечку, пешим и наземным транспортом, потому что зассал летать, стал возвращаться в родные края. Обнаружил, что кроме меня от когтей Кхмерской спасся ещё один плут – приятель мой, Ацур. Мы решили держаться поближе, путешествовать вместе и найти тихое болотце, чтоб залечь капитально и не высовываться. Добрались до Священной Лягушатной Империи, облюбовали себе замок одного сеньора, Виконта фон Герцога, устроились батрачить и всячески честным трудом на шлюх себе зарабатывать. Только Ацур был ну уж слишком плутоват. И ленив. Надоело ему горбатиться уже через годик после окончания шухера, захотел царской жизни и благ цивилизации. Сначала он занялся совращением юной сеньориты (мамочки у неё не было, чтоб мозги по поводу альфонсов вправить), а потом и до самого сеньора добрался. Ничем не брезговал, падла, в желании завладеть герцогской короной. Короче, застала его девчушка в постели с собственным отцом, крику, скандалов и газетной шумихи обеспечила на всю империю и половинку провинции. Бальзаковские, семейные и просто скучающие ханжи-лягушатницы переполошились, Тарья, задремавшая было над котлом адского варева, встрепенулась, услыхала, перечитала газетные вырезки и прилетела. Сразу поняла, кто таков этот милаш Ацур, от радости аж визжала, плясала и в ладоши хлопала. Быстро ему и золотые наручи, и новенький блестящий кофейник организовала, а бумажку с правом владения новоявленного раба обиженной сеньорите передала. Пока бешеная фемина рыскала по округе, рыкая на всех мужчин и охотясь на последнего недобитого Джинна, то есть на меня – я ползком добрался до сейфа в подвале замка и сел на большой совет с кофейником – то есть с пленником. Ацур поклялся, что не выдаст меня, но я, знаешь, фрукт недоверчивый – особенно после стольких невзгод, лишений и предательств. В общем, я запудрил бывшему дружку мозги, убедил, что по-прежнему доверяю ему, а сам решил добыть способ, как эти треклятые кофейники разбить. Ну или расплавить. Способ оказался неважный. По итогам: один сожжённый дотла замок, два рухнувших бастиона... зато среди цивилов жертв нет. Лампа целёхонька, сейф лишь немного обгорел, сеньорита – в истерике, и Тарья – в недоумении на пепелище, ушами хлопала. А я сбежал от самосуда: я три деревни защиты герцогских стен лишил. Сам еле ноги унёс, в лес убежал. Бежал, бежал, долго бежал... пока к вам не добежал. Решил на новом месте не чудить и не высовываться. Ломать не строить, знаешь ли. Да и стыдно очень было. Решил с тех пор людям всегда помогать, что бы ни случилось. И со шлюхами завязал. От баб одни накладные, счета-фактуры и штрафы за неправильную парковку мётел. — А я? — А что ты? — Ну я же типа Голубая Шапка, манерная девчуля, лесбиянка, все дела... — Ты, конечно, голубой, друг мой, но сиськи у тебя от этого не отросли. И слава тестостерону. Ты очень славный парень, я не понимаю, чего тебя мамка в длинные тряпки и чепцы рядит, может, ей очки купить? У тебя член даже без стояка через юбку выпукло просвечивает, сразу видно – каждая первая хочет от тебя маленького или сразу двойню. — Дэз, давай о мальках и икринках в другой раз. Я должен кое в чём признаться. Кое в чём, эм... немножко криминальном. Обещай меня не дразнить, хорошо? Тот мальчик, которого я очень хочу назвать своим, он...