Где конец?

Больничная палата. Белый свет люминесцентных ламп ярко слепит глаза. Рядом слышится пронзительный писк электроприборов, через пелену забытья слышно чьё-то копошение, лёгкое шуршание. Кто-то подходит и начинает нащупывать пульс на руке. Куроко медленно пытается вновь приоткрыть глаза, и снова вспышка света опаляет роговицу. — Полежи с закрытыми немного, пока привыкнешь, — слышится приятный, бархатистый мужской голос. Тёплые большие руки бережно укладывают хрупкое запястье обратно на мягкую простынь. Тецуя пытается пошевелиться, но острая боль пронзает всё тело, заставляя болезненно выдохнуть и зажмурить глаза. Минута спокойствия, только пикающий прибор терзает слух. Мужчина стоит рядом, тихо, но вполне ощутимо. Вновь попытка открыть глаза: свет обжигает, но уже не так сильно. Он щурит глаза и фокусирует взгляд на мужчине, что по-прежнему смотрит на него сверху вниз. Белый халат, пока всё. Пара секунд. Прибор медленно пикает. Куроко моргает несколько раз, крепко закрывая глаза. Ещё пара секунд. Тёмно-каштановые волосы. Взгляд становится уже более сфокусированным. Мальчик постепенно всматривается в черты лица: чёрные, как смоль, глаза, пронзительный тяжелый взгляд, серый свитер с высоким воротом выглядывает из-под белоснежной ткани его врачебного облачения, массивные очки с тёмно-коричневой оправой «висят» на кончике носа, лоб покрыт тонкими линиями морщин. — Как ты себя чувствуешь? — вновь разносится по комнате мягкий баритон. Тецуя открывает рот с намерением произнести хоть слово, но звуки не выходят из горла. Небольшой приступ сухого кашля. Мужчина отходит от постели и, видимо, берёт стакан с водой со столика неподалёку от кровати. Он подходит к мальчику и подносит прозрачный стакан к его потрескавшимся губам. Тецуя приоткрывает губы, и прохладная жидкость медленно разливается по горлу. Ещё несколько глотков — стакан уносят. — Как ты себя чувствуешь? — вновь повторяет свой вопрос мужчина. — Н-нормально, — голос осипший и какой-то «сухой», — где я? — Куроко болезненно морщится, головная боль неприятно разносит по телу ноющий зуд. — Городская больница им. Фушиды Сайо. Меня зовут — Такарада Дзен, я глав. врач этой больницы и по совместительству твой лечащий врач, теперь, — мужчина произнёс фразу спокойным тоном, без каких-либо излишеств, изредка посматривая на наручные часы. — А как… — мальчик не успел закончить фразу, так как его захлестнул приступ кашля. Через полминуты он прекратился, но горло теперь неприятно болело. — Тебя сбила машина, — констатировал главврач. Куроко молча осмыслил сказанное и попытался привстать, но всё тело онемело, он безвольной тушей упал на кровать, успев приподняться лишь на пару сантиметров. Сердце учащённо забилось, прибор истерично запищал. Такарада подошёл к Тецуе и приложил руку к его лбу, видимо, измерял температуру. — Спи, я зайду утром, — сказав это, он вышел из палаты, выключив белоснежный свет люминесцентных ламп. Куроко положил руку на живот и всмотрелся в потемневший потолок, за окном медленно сгущалась ночь. Белые снежинки кружились за окном в причудливом танце, а он лежал в постели, не в силах подняться. Что-то гнетущее медленно растекалось по телу, что-то говорило: «Готовься к худшему!». А потом он уснул. Медицинский прибор по-прежнему медленно пикал. Пик-пик, пик-пик, пик-пик. Снежинки застилали округу, а за пределами палаты беспокойно бегали медсёстры, привезли нового пострадавшего. Такарада устало побрёл по коридору в свой кабинет, чтобы немного передохнуть — сегодня у него ночное дежурство. Он зашёл в помещение и сел на чёрный кожаный диван, который стоял посередине. Ближе к окну стоял большой рабочий стол, а справа — белый шкаф с медицинскими папками и книгами. Мужчина откинул голову на спинку дивана и прикрыл глаза. Дверь с тихим скрипом отворилась, и в помещение вошла молодая девушка. Её рыжие-рыжие волосы «обжигали», а ярко-жёлтые глаза дополняли образ некой загадочностью. Белоснежный халат слегка облегал фигуру в районе груди, как будто выделяя её. В руках она держала синюю папку и чашку с кофе, над которой колыхалось небольшое облачко. Она подошла к дивану и поставила кружку на маленький журнальный столик перед ним. — Что вы намерены делать с мальчиком? — красивый голос приятно ласкает усталый слух — ни писклявый, ни басистый. Такарада снял очки и потёр двумя пальцами переносицу, а потом, положив их на столик, потянулся к кружке. Он сделал два глотка. — Ещё не знаю, — задумчиво протянул мужчина. — У него просто перелом ноги, так что гипс можно будет снять через месяц, но вот что делать с повреждением позвоночника и сотрясением мозга — остаётся вопросом. Не просто так же он неделю провёл в коме, — рыжая смотрела на него равнодушным взглядом, но что-то говорило в нём о жалости, испытываемой к мальчику. — Нужно провести более детальное обследование. Я не могу говорить о чём-то более серьёзном сейчас, но, боюсь, нужно готовиться к худшему, — он устало выдохнул и посмотрел в окно. Темнота окутала весь город, и только неутомимые огоньки-фонари горели, освещая путь. Небо затянуто облаками, а снежинки больше не танцуют в причудливом танце. — Ты сообщила родителям? — по-прежнему не отрывая взгляда от окна, спросил Такарада. — Да, сегодня мне-таки удалось дозвониться до них. Они сейчас в Америке, но сказали, что завтра уже приедут, — возвестила ровным тоном рыжая, также всматриваясь во тьму за стеклом. — Хорошо, — задумчиво протянул врач, — принеси мне ещё кофе, Аясе. — Но вы ещё этот не выпили, — удивлённо приподнимая брови, сказала девушка. — Просто принеси, — она задумчиво посмотрела на мужчину. — Хорошо, — и просто тихо вышла из кабинета. Такарада по-прежнему сидел и смотрел в окно. Там не было ничего, по крайней мере, для нас. Что пытался там увидеть врач — неизвестно. Возможно, ответ, а возможно, надежду. Кто знает, кто знает… За холодным стеклом властвует зима. Холодная и неприступная, вводящая в заблуждение царица. В одной из палат мирно спит мальчик с ясными, как небо, глазами, но неизвестно, сколько ещё они будут такими светлыми. Может, день, а может, несколько часов. Душа человека хрупка, как высохший сук. Малейшее усилие, слово, — и она ломается. Тихий треск, звук рвущейся струны — противный и бьющий по ушам — но всё равно, такой тихий. Улыбка — мимолётна, равнодушие — не вечно. Маска ломается, и стремительным потоком вырываются наружу эмоции, которые постепенно заставят захлёбываться этим отчаянием, поедающим душу изнутри, из самых глубин.