Когда Вселенная глючит

Жрецы одновременно назвали несколько имён. Пока я думала, как лучше попросить их повторить, Амбар взял переговоры на себя. Немного болтовни, беготни, и вот: мы нашли главного подозреваемого. Живым. Он, трогательно обнимая две сумки, прятался в чане для дождевой воды: огромной такой штуковине, вкопанной в землю и закрытой дощатой фигней. Хитрюга все продумал. Сено под жопу постелил, рычаг захватил, чтоб открыться, и место выбрал хорошо. В хозяйственной части. Там много сильных запахов. Они сбили с толку даже питекантропа-ищейку. Но вони не достаточно, чтобы я оглохла, отупела и потеряла способность видеть сквозь дерево. Когда подняли «крышку», подозреваемый даже не попытался убежать или отбиться. Повис в лапах аборигенов, как игрушка: ноги обмякли, голова свесилась на грудь, а вот вещички будто пришиты к рукам. Управляющий подошёл к краю чана и протянул издевательски: — И как же ты очутился здесь… — Яааа… — Крепче вцепился в сумки. О, там деньги, украшения, запасы еды, фляжка и, кажется, одежда. — Я… Намеревался… сбежать с возлюбленной. Она вот-вот прокопается сюда и настучит нам лопатой, а потом вы, держась за руки, скроетесь в уютной темноте подземного тоннеля. Если не наврал, я его подружке не завидую. Побег сорван безнадежно: питекантропы со стражами уже достали этот «клад» из укрытия, отняли багаж, большой кинжал и запасной кинжальчик, а ещё облапали. И обнюхали: — Он в крови. Своей. Чужой. На рукавах, и… — Ищейка почесал широкий низкий лоб. От этого мозг заработал лучше и выдал нужное слово: — Полах одежд. Пройдясь туда-сюда, Управляющий взмахнул рукой: — Покажите, что у него с пояса сняли. — Послушались только после кивка Бульдога. — Те самые ключи! Имтту, взгляни — они. Тот подтвердил. Все заспорили, слова слились в невнятный гул, из которого получилось выцепить немного: «виновен», «возможно», «его род… далеко», «дознание». В голосе подозреваемого зазвенела паника: — Он их оставил в условленном месте! — Немыслимо! Кхм… Не всю связку. Сознайся! Ты его обокрал и запер? Убил? — Нет же, не видел вовсе… Отпустите! Управляющий, потрогав амулеты и пару раз вдохнув-выдохнув, поклонился мне: — Господин, я смиренно молю позволить мне сопроводить в руки дознавателей этого… недостойного даже презрения. И поведать истину, ежели Великий Господин, да длится вечно Его правление, иль Вы, да приумножится Ваше благополучие, пожелаете обратить Свой слух к ничтожному слуге. Я отфильтровала его речь. Осознала. Кивнула и высокопарно поблагодарила, обращаясь к Амбару, но не называя имени. К остальным подозреваемым заглянули чисто для порядка, потом посетили склад и пару мастерских, или чем там они были. Солнце разошлось на полную, окончательно украло зрение. Остались звуки. Шаги, разговоры, постукивание, шуршание и поксребывание доказывали — все обитатели проснулись и начали работать, притворяясь, что на нас не пялятся и не обсуждают. Я игнорировала их бормотание и шёпот. Особенно Экскурсовода… Но все равно услышала то, чего и хотела, и боялась. Под конец, когда Амбар требовал паланкины для раненых и мёртвых, а ещё — шмот для меня, сообщили: найден помощник Управляющего. Мертвым. Всю дорогу до дворца я ожидала нового нападения, и даже там не верила, что мы вернулись без происшествий. Отпустило, когда дохлый король позвал к себе на беседу жрецов и часть комиссии. Другую оставил мне, добавив инструкцию по применению: следовало проследить за описью и запиранием улик, потом же, прихватив ключ от них, явиться в приемную Кабинета Босса. Туда меня приволокло к окончанию допроса. Из дымки, затянувшей комнату, пятились тени, ковёр приглушал шаги и звук, с которым тащили Организатора. Я позавидовала «своей команде». Они ж в коридоре ждать остались… Глухо стукнули, закрываясь, двери. Назгул, не вставая с возвышения, жестом заставил меня опуститься на колени. Подчинилась. И переступила вправо — на подушку, украшенную длинными кистями. Он приказал все рассказать. Выслушав, стал докапываться до каждой мелочи. Начал с жукотеста, который я подобрала: — Назови истинную цель сего деяния. — Успокоить жрецов… Показать: я не опасна. Не прошла базовую проверку на мощность, значит, вряд ли совершила массовое убийство или осилю новое. — Отчего же ты страшилась моего гнева? Хватит развлекаться. Догадался же… — Ты мне не доверяешь. — Обиженно отозвалась я, отслеживая взглядом изломы шипастых зигзагов на ковре. — Ещё решишь: все ради логической ошибки у жрецов. Той, с обобщением. Типа, раз я слабачка, то и ты тоже. Но учти: не настолько много знаю о них, чтобы назначить это основной целью, а не вероятным побочным эффектом. …С которым уже ничего не поделаешь. Экскурсовод успел разболтать другим про выживших насекомых — я слышала. Вряд ли во время бунтов рабов ты рискнешь затыкать рты такой куче важного народа. Которая будет расти. Они подумают вместе, сделают выводы… — Поведай о засаде. Так и знала, не хватит лаконичного: «они из окон швырялись всяким, комиссия кидалась в ответ, и нападавших осталось двое». Я описала, как заметила странное состояние охранников, перешла к началу резни. Рассказывая про ступор, из-под ресниц покосилась на назгула. Он слегка опустил голову. Прядь волос протянулась через лоб, мимо морщины между бровей, свесилась рядом с краем поджатых губ и концом коснулась амулетов на груди. От всей композиции веяло досадой. Заметив, что пялюсь, приподнял подбородок и стал выпытывать подробности боя. Казалось, все затопила не дымка, а мутная вода. Из ее глубины доносились вопросы, я вылавливала в вязкой памяти короткие ответы, «тело» произносило их — чужим голосом, монотонно и безжизненно. Резня… Разговор со жрецами… Что именно сказала, почему, зачем… Пыталась ли спровоцировать их на нападение, когда угрожала, хватаясь за рукоять… Было ли это «побочным эффектом», которого желала… Сложно… Не уверена… Не знаю… — Отвечай. — Приказал назгул, хлопнув в ладони. Я вздрогнула. Вернулись возня птиц за окнами, пульс и дыхание стражи в коридоре, шаги и шорох других теней этажом ниже. В колено почти неощутимо, но раздражающие впивался узел кисточки. — Не «желала». Это бы помогло психам из Сопротивления. Ещё комиссию жаль. И жрецов. Но возможность помереть или посидеть подальше от тебя привлекает. — Внемли мне. Опорочив свою честь, ты опорочила мою и через то причинила мне вред. Причинять мне вред — непозволительно. На сей раз жрецы преступили грань дозволенного, изрекая ложь и угрозы. Посему я не стану карать тебя за деяние и слова. — Мало было выделить интонацией: ещё и взглянул на меня так, что захотелось съежиться. — Но впредь запомни: оскорбляя одного знатного мужа, ты оскорбляешь его род. Без моего повеления — это вред мне. Причинять мне вред — непозволительно. Третий раз повтори, я ж тупая… — Что ты уразумела? — Нельзя портить репутацию и отношения со знатью и жрецами. — Начертай сие на своей левой руке клинком, что я даровал тебе. Не хочу! Намекну на другой способ пыток: — О, не магия? Спасибо. Усмехнулся: — Напрасно утруждаешься. Исполняй. Не возись долго. Пффф… Не напугал. Проверю, как работает эта пародия на тело, когда мозг в отключке. Ты, сволочь, говорил: «Создать тебе замену я не в силах», «Мне пригодится твой здравый рассудок»… Если не врал, сейчас поиздеваешься не надо мной, а над собой. А пока достанется внешней стороне предплечья. Надо совсем немного потерпеть. Придется нанести глубокий порез (только один!), остальные будут лёгкими царапинами… Я медленно закатала все четыре рукава: мантии, балахона, халата и пижамы. Оболочка перестала слушаться. Схватила кинжал… Чёрное лезвие, расходящаяся кожа. Боль. Беспомощность. Еще несколько ран, и пришел разъедающий ужас. Выползли воспоминания о тенях, стрелах, огне. Я нырнула в них, прокручивала в голове, пока оставалась способность думать. Скоро растворилась и она… … Порезы! Много. Глубокие! Спокойно… Ничего же не отваливается… Или?.. Хватит! Всмотрелась в пол. Он был далеко. О, так я стояла. Нормально, не на коленях. Даже сохраняя навязанную приказом осанку. Но слегка пошатывалась: переплетенные треугольники, вытканные на ковре, двигались. Шелест ткани. Справа, близко-близко. Оболочка пыталась полоснуть кинжалом левую руку, но, бестолково дернувшись, останавливалась. Что-то — жёсткое, холодное — удерживало запястье. А цикл повторялся: «Начертай…» — «Не чини мне препятствий» — «Долго не возись» — «Не чини мне препятствий»… Хватит! Ну хоть помедленнее! Бесполезно… Сейчас это прекратится, я все исправлю. Но не сама… А хренов садист. Он совсем рядом! Между нами пол шага! У меня — огромный острый нож! Но оболочка не давала ударить! Вот бы хоть раз, со всех сил, по горлу… Стоп. Снова попыталась вернуть контроль над «телом», покосилась на раны. Когда ужас окончательно вытеснил злость, я повернула голову направо и уставилась назгулу в глаза — в два пятна бледного света, не выражавшие ничего. Он негромко сказал: — Ответь: каким был мой последний приказ. — Д-долго не возисссь. — Вдох, выдох. — Меня больше беспокоит предпоследний. И пред-предпоследний. — Нет нужды исполнять все три. Отвратительные пальцы разжались. Я сильнее вцепилась в рукоять, подавляя желание попятиться и потереть запястье. Долго. С хлоркой и спиртом. — Вложи клинок в ножны. Где они? А. Слева. Попасть бы хоть со второго раза. Кисти отказывались работать как надо. Сосредоточиться мешали пристальный, пронизывающий взгляд дохлого короля и ехидный оскал металлической змеи, обвивавшей ножку светильника. Уф, готово. Назгул заговорил почти мягко, слова мелодичного языка полились неспешно и успокаивающе: — Узреть гибель и мучения невинных в храме, попасть в вероломную засаду — суровые испытания, после коих твой разум помутился от сущего пустяка. У этих бед один исток — безумцы, что скрываются от нас и плетут омерзительный заговор. Их стараниями от яда и стали, лжи и посулов пали многие. То лишь начало страшной жатвы. Они не остановятся, покуда не ввергнут в кровавую вражду наместников и воинов, жрецов и земледельцев, свободных и рабов. Иль не сгинут до последнего. Он шагнул в сторону, я — следом. Из серой мути проступила стена, на ней фреска. А там… Цветы: круги и капли лепестков выглядывали из густой травы; деревья, с извилистых ветвей которых люди собирали плоды: тянулись, срывали, складывали в корзины. Один вообще ел, подглядывая через плечо из-за рваного облака листвы. Давно я не видела нормальных человеческих лиц… — Дабы сберечь от них множество жизней надобно немногое — лишь усилие ума и воли. С первым ты управляешься. Со вторым же преуспеешь, когда перестанешь внимать шепоту злонравия. Оно понуждает тебя совершать деяния, коих страшишься, деяния, что несут пользу врагам. — Тихо, вкрадчиво выдохнул, подавшись ко мне: — Примирись с собой. Помоги приблизить мир и благополучие. Быть может, среди этих прекрасных земель тебе найдётся и место, и дело по нраву. Похоже, на фреске солнечное утро: лучи под углом прошили облака крон, рассыпались пятнами по траве, рукам, головам, деревьям. Наверное, часть овальных листьев золотистая, оливковая, ярко-зелёная, круглые бока гранатов розовато-алые на свету и фиолетовые в тени. А лепестки? Они белые, жёлтые? Я бы выбрала белые. И ещё… Вот бы в такой сад поставить дом, спрятать все за высокую стену. Запереться. Рисовать, не выходить и никого не пускать. Никаких приказов, никаких боев и отравлений! Спрятаться от всех. А позже, когда кошмар забудется, начать жить заново. Изучить местную культуру. Помочь аборигенам освоить знания, украденные из нормального мира… Я прошептала: — Мир и благополучие… — Сдавленно и расстроенно получилось. Это меня отрезвило. Заслушалась! Его! После всего произошедшего! Засмотрелась… на обои! Он презентацию устроил средневековую, а я как дура залипла! — Временные. — Силы Гондора не будут милостивы к моему народу: ни к единому, ни к рвущему самое себя в помрачении ненависти. В первом случае есть надежда на спасение. И для них, и для тебя. Всего-то? Где предложение вместе править галактикой? Я отдала назгулу ключ от улик. Прятать не спешил: — Тот человек пытался избавиться от «странного» в вещах младшего жреца Драра. Что это? — Не смогла рассмотреть. Солнце. — В покоях оно тебе не помешает. Узнай, чем является этот предмет, после изучи все тексты, найденные вами. Завершив, доложи мне. — Протянул руку вперёд и выпустил ключ. Я поймала. — Вели тем, кто ожидает у дверей, указать путь и доставить все необходимое в твои покои. Выйдя и раздав указания, я убедилась: никто не смотрит. Потерла правое запястье. Несколько раз, все сильнее и сильнее. Хватит, он в перчатках был. Да хоть в четырех парах сразу и прихватках поверх! Впилась в кожу ногтями. Дохлый король всегда обходился приказами. Значит, когда мозг в отключке, новые не доходят. Но оболочка встала на ноги! Узоры на ковре отличались, детали змеи на светильнике мне сначала не было видно… Получается… «Тело» шло. Ясно. Только голосовое управление недоступно. Чтобы поднять его с колен, достаточно потянуть за руку или, приподняв, поставить… Фу, хватит. Проблема в другом. Оно пыталось выполнить старые команды и делало это крайне тупо: я планировала слегка поцарапаться, а не… Кхм. Ну вот о ранах точно не хочу думать.

***

Теплый ветер ударил в лицо. Гештуг довольно прищурился. Осталось недолго. Только дождаться, когда жрецова семейка со всей охраной уберется подальше. Он помнил, каким должен быть сигнал к бою. Знал, где припрятано оружие… И что должно сделать. Да и прочие держались неподалеку, смешались с новыми рабами. Даже если их разоблачат, ничего не стоит убить надсмотрщиков! Те как ни в чем ни бывало прятались в тени навеса или прохаживались, да рявкали для порядка: — Копай меж веревок. Для кого их натянули? Вы, там! Выгребайте. Быстрее, скот ленивый! Солнце прогоняло сизый сумрак. Лучи из оранжевых становились белыми, растекались по рубцам старых каналов, пустым желобам новых, кучам грязи и камней. Здешние шептались: когда земля содрогнулась, а небо осыпалось пеплом, высокий берег реки сполз в русло и на поля. Что не засыпало, слизали воды, пока в ярости новый путь искали. Невыносимо! После побега по доброй воле копать да выгребать! Ещё невыносимее от знания: их опередили хвастуны из восточного племени! Позавчера взяли «свой» город! Он нетерпеливо зыркнул на дорогу. Облако пыли! Большое. Жрецово семейство? Иль очередная группа согнанных с мест знамениями да слухами? А может, то ошметки воинства все возвращаются из Земель Ока? Или… стражи: прикончили тех, кто подготавливал мятеж в городе, и спешат сюда? Меж ребер ткнулся острый локоть Иштика, возившегося рядом: — Не пялься. Фыркнул, но голову склонил: — Уймись. Там едут. Как думаешь, они? — Почем знать… Ждать надо. — Ну сколько уже… — Он швырнул красноватые комья в сторону. Свет вспыхивал на инструментах, искрился на потных руках и лицах. На лица-то Гештуг иногда и косился. Вот юнец из новых запрокинул голову к белесым небесам, пальцы в бестолковой попытке смахнуть пыль оставили ржавый след. У брата лоб выше, да и нос длиннее. Ничего, еще успеет сыскать всех братьев и отца. Да и после боя напомнит главным об обещании посмотреть, не оказалось ли средь наложниц его сестры иль жены. Ветер пихнул в нос песка и пыли — куда больше, чем раньше. Смутно слышались голоса. Гештуг не утерпел. Они! Уж прошло мимо дальнее охранение — пять всадников в красных накидках. У каждого по луку и колчану стрел, да при седлах что-то… Не видать отсюда. Но вот, совсем рядом! Сами господа. На солнце полыхали сталь шлемов и бляшек на упряжи, золото и медь амулетов, да яркие ткани: зеленые, бирюзовые, синие. Жрец скрючился в седле, пошатывался и мелко дрожал. Замерз? Будто бы бледен. Отирал лицо неловкими, частыми движениями, исподлобья смотрел по сторонам. Родня его в кольцо взяла. Не иначе: следила, чтоб не убег. Следом тянулись четыре телеги с поклажей да рабами, запасные лошади — холеные, лоснящиеся. И ещё с десяток воинов верхом. Какие рукояти, какие ножны… что за клинки они скрывают? Гештугу они принесут больше пользы, чем этим бездельникам. Но все велено упустить! Довольно. Его ждет славная добыча. Во главе с вождем они освободят здешних рабов и возьмут город. Городишко, давно утративший былое богатство! Сравнить число его защитников и охрану этой процессии — так вторые ничто. Зачем их щадить? Все твердят: Извечная Тьма от господ отвернулась, а Око сгин… покинуло. Коль так, Благословение сморило бы и жреца, и его караван! А Гештуг бы уже оросил землю их кровью, отсек руки и головы, сорвал с тел амулеты, да присматривал новый клинок иль роскошный шлем. По хребту пробежал холод. Неужто вождь и его псы лгут? Вздрогнул от шипения: — Отвернись, дурень. — Выудив потроха реки, Иштик примирительно спросил: — Чем так очаровался? — Так хворь же. Ну как у кого из них она. А я еще не видел… Иштик огляделся. Небось, проверял, нет ли поблизости Крысы. Тот нашепчет главным, и все, части добычи как не было. Глупость же. Обо всех, кого в Храме поразил гнев Извечной Тьмы, велели говорить средь своих и чужих, а про тех, кого с запозданием покарало, запретили. — Что там видеть, даже нарывов нет. — Жаль. Вот бы и того жреца из соседней деревни она пожрала. Ещё до плена овцу с меня содрал, погань. И лечение его не помогло… — Пф. Этот близ Города Господина живет — в двух днях пути. И остальные, говорят, тоже: в дне, двух иль трех. Извечная Тьма обратила Свой гневный взор на них через день, два иль три после ночи смертей во Храме. — Иштик воздел вверх палец. Опомнившись, притворился, будто песок из глаза выскребает. — А твой, с овцой? Близ Вечных Садов? Так его через десяток ночей наказание постигнет. Если вообще постигнет. Я об этом вот жреце такое знаю… В чем тот повинен, узнать не удалось. Передали весть: начнем, как стража сменится. Наконец! Гонг отсюда хорошо слышно, три его удара — и конец ожиданию. Оружие рядом, жара еще не пришла, он не устал. Впереди славный бой, впереди свобода, впереди отмщение. Где тот надсмотрщик? Успеть бы первым вспороть его жирное брюхо.

***

Дорога огибала холм, правее приткнулся город. Точно же? Я почти закончила, но хотела бы переделать снова, а потом ещё несколько раз, чтобы думать о горах, лесах и странных названиях, оставлять на прозрачной бумаге серые линии и штрихи, облака и пятна, смотреть, как все складывается в единую картину. Только приказ не позволит… Не возись дольше необходимого. Лёгким росчерком я нарисовала дорогу. Что дальше? Две крепости, расстояние между ними в треть кисти, которой рисовала… И кусок границы здесь, возле пустыни. Все. Я сделала карту для дохлого короля. Оболочка, накинув мантию и опустив капюшон, взяла с края стола колокольчик. Бряцнула пару раз. Из тумана приемной выскочил парнишка-слуга. Нужно говорить: — Доложи Великому Господину, что Его воля исполнена. Надеюсь, квест завершит не скоро: пока он ходит, у меня есть время отдохнуть. Впервые за… Сколько прошло с того допроса? Изучение писем и улик заняло день, потом доклад дохлому королю. Сразу после приказал сидеть на беседах со жрецами и пострадавшими от них, в перерывах — шпионить за отравленными и вести языковый кружок. О жертвах вспоминать не хочу, уроков мало… Заседания слились в одно. Все было похожим: поступки охреневших от жадности, их попытки свалить вину друг на друга и припомнить грязненькие факты биографии оппонентов; фразы Величества, которыми «я» их осаживала. Да даже между собой они ругались одинаково! И долго. Если хочу, чтоб жрецы подняли революцию, нужно самой активно влезть в процесс, иначе они пропустят все дедлайны, припоминая старые обиды и выясняя, у кого род круче, а потому мнение важнее. Так, ладно. Получается… неделя? И плюс один день: вчера начала копировать карту империи зла. Фантазия Величества истощилась. Возможно, следующие миссии будут такими: «нарисуй план эвакуации из дворца» и «принеси мне десять крыс и три букета розовеньких цветочков». Нашла взглядом черную вазу с узором из разных фаз луны. Туда я положила порошок благовоний с ядом. Зря, наверное. Насмотрелась, как он действует, как плохо жертвам и их семьям. Нужно его закопать. Но как же хочется опробовать на том, кто все придумал. И на Отравителе. Особенно на нем! Чтобы помучился и осознал, насколько страшное преступление совершил. А еще пересказал содержание остальных писем. Те, которые попали ко мне, были странными: один почерк, но будто разные авторы. Первый лаконично и сухо строчил лекции по медицине, смешивая устаревшие и современные факты. Второй фонтанировал словами поддержки: «я рядом», «ты справляешься лучше, чем думаешь»… Представив, что они для меня, чувствовала облегчение. Но не сейчас. Зачем столько религиозных утешалок, вроде «Извечная Тьма может отвернуться от них, но не от тебя», «Извечная Тьма исцелит твою боль»? В остальном тексте прямо показано: «исцеляет» другое. Даже даны инструкции! Которые Отравитель, судя по сплетням, успешно применил. И убедился: ему всю жизнь врали. Потом пожаловался другу по переписке… Части листов не хватало, но часто повторялось: «Извечная Тьма может отвернуться от них, но не от тебя». Он что, решил: главное божество их игнорит? Внимание привлекал? Убил всех от обиды? В любом случае — ублюдок ненормальный. И автор писем тоже. А как заливал! «Даже после самого долго и жаркого дня солнце уходит, унося свой испепеляющий гнев»… Приторно и противно, как глисты в сиропе. Я почувствовала: назгул приближался. Уставилась в стену, решая, как себя вести. Скрипнули, открываясь, двери. «Тело» выскользнуло из-за стола, поднялось на ноги, низко опустило голову и застыло так. Он припарковал свиту в приемной. Подошел ко мне: — Сядь. Опустившись напротив, сравнил карты. Положил мою посреди стола. Эй, не размажь! Жертв будет много: несколько городов и тот странный лес точно, рукава-то широкие. Сдвинув к локтю правый, он указал палочкой для письма на точку, окруженную прямоугольниками полей: — Здесь учинили первый бунт. — Полупрозрачное острие скользнуло далеко влево. — В этом поселении — второй. Все свершилось на пятый день третьей луны сего года. Отметь. Я взяла кисть. Подобрав мешающуюся ткань, обвела каждую деревню в кружок и рядом написала дату. Он подождал, когда закончу: — Тут — увиденный тобой на десятый день четвертой луны, там — еще, в то же время. Средь прочих не примечательны: рабы не оставили живых да исчезли без следа. — Показав крошечные закорючки, сместил острие ниже, к линиям оросительных каналов и очередному поселению. — Новое восстание: его подняли в четырнадцатый день пятой луны — позавчера, доложили же этим утром. Рабы повергли силу, числом превосходящую их втрое, а мастерством и оружием — во сто крат. Последняя деревня больше предыдущих: у нее было название, на карте вместо точки красовались дома и намек на стену. — Ныне мы здесь. — Она еще и ближе! — А это обиталище младшего жреца Драга, сына Румеша — отсюда три дня пути верхом до последнего из разоренных поселений. Палочка снова сдвинулась, очертила в воздухе два квадрата, захватив поля, кусок реки, деревни и лес: — Этими землями владеют жрецы, с коими ты беседовала в мастерской. Сосредоточься! Пунктир, нужен пунктир, он тут подойдёт. Аккуратно, внимательно, штрихи одинаковые… Вот, последний. Назгул легонько шевельнул запястьем, и палочка хищно клюнула воздух в очерченных мною границах. Раз — я догнала её кистью и оставила на бумаге крестик, второй — надеюсь, это любимые места пиратов, третий — похоже, он вообще не клады показал, четвёртый — теперь их поровну справа и слева… Пятый. — Их излюбленные и «тайные» поместья. Если эти достойные мужи осмелятся взяться за мечи и пойти против моей воли, то будет плодом твоего «усердия». Знай же: предательство — вина не только совершившего его, но и рода, взрастившего преступника. Надлежит истребить всех, кто был рядом и смолчал о его замыслах иль не привел связанным на суд. Мне нет дела, как ты свершишь это: клинком, огнём… иль ядом, что скрыла. Нет-нет-нет! Я подозревала — их наказание будет жутким, но не настолько же! Зачем всех сразу?! Через стены и ставни донеслись удары гонга. Три. Спокойно. Он еще что-то сказал… Яд! Я же напихала поверх порошка перья из подушек и ткань, пытаясь приглушить запах. Назгул разозлился? Не похоже: правая кисть расслабленно опущена, пальцы левой аккуратно придерживали край карты. Лицо… как обычно. Поймав мой взгляд, слегка наклонил голову к плечу и спросил: — На что он тебе? «Виновато» уставилась на стол: — Сначала планировала испачкать в нем перчатку и напугать кого-нибудь сыпью. Потом узнала о шпионах и решила: если они нападут, воспользуюсь ядом. Но, сам видишь, не смогла даже спрятать. — Знакомься, это самые глупые из моих планов. — Организатор сказал, почему подставил своих? — Чужаков. Чего? Он же нормально со всеми общался! Я помнила: Экскурсовод сильно удивился, когда Управляющий назвал имя организатора. Как там… «Он был дружен с твоим помощником, но сложно найти того, с кем бы не ладил. Да к чему ему масло гор? С хворыми возиться брезговал». А вот ходить к «рабочим» не брезговал. И нефть именно с его родины привезли, сам рецепты с ней рассказал, чтоб лучше приняли на новом месте… Хм, может, смысл немного в другом? Организатор-то не всю жизнь здесь работал, а приехал… О. Самозванец. А я типа тупица: — В смысле? — Он — безродный юнец, служивший жрецу из… — Показал маленький город внизу карты. Если до дома Отравителя добираться три дня, то туда — полгода. — Выдал себя за его сына от наложницы: мол, бежал после смерти отца от козней братьев. Амаш его надоумил и помог: добыл ложные свидетельства да подучил ремеслу. В обители жрецов сей достойный лишь забвения провел три года, добиваясь доверия и дружбы многих. По нраву ему пришлись богатства, принесенные ложной жизнью. Отринув подобие чести, возжелал сберечь их. Он позаботился, дабы от Драра все отвернулись. Солгал Амашу, будто проверяют все, созданное его руками, ибо чужаку доверия нет, да поведал о младшем жреце, который, при должном обращении, яд создаст вместо него. Интересно, почему от организации нападения откосить не смог… Я попыталась отогнать воспоминание о том, как выглядел труп помощника Управляющего. Этот самозванец, и его боссы, и жрецы, и восставшие — сволочи! Ублюдки! Вот бы их… Хруст. Обломки кисточки упали на стол. Почти как в крепости, когда дохлый король подлокотник раздавил… Я глубоко вдохнула и выдохнула. Нельзя так беситься. Нельзя ненавидеть всех подряд. Топот, строгие возгласы стражи — кто-то прибежал, остановился перед дверями: — П-приказ Великого Господина. Доложить немедля. Там… Там… н-нелад-дное… — Последнее местный выдавил с усилием иной природы, чем борьба с одышкой: похоже, страх его заставил долго искать слово, перейти на шёпот и пару раз лязгнуть зубами, произнося его. — С рабами. Теми самыми. Назгул прошествовал к выходу: — За мной. Не дождался официального доклада, ого; рабы точно особенные. Я подхватила перчатки и догнала его: — Он о моих мужиках? Кивнул. Велел местному, прибежавшему с новостью, сопроводить нас. Что-то сказал свите… Хватит меня игнорить! Что ты сделал с деревенскими? Их нужно отпустить, достаточно настрадались. — Они умирают из-за пыток? Глаза назгула хищно блеснули, уголок рта изогнулся в мертвом подобии улыбки: — Я желаю знать секрет таких пыток. — Надеюсь, звезда нигде не падала. — Им стало дурно на четырнадцатый день пятой луны. — Неприятное совпадение. — Этим утром воины мужа, коего ты поименовала Толстяком, привезли несколько бунтовщиков и поклялись: доставили всех, кого отыскали. То ложь. Прочие шли на юг. За четыре дня до нового восстания их поймали мои люди — не без помощи спасенного тобою юнца. Тогда все рабы были в добром здравии. Ныне — нет. — А с ним все хорошо? Где сейчас? — Там, куда мы направляемся. — Его-то за что в тюрьму? Покосившись на меня, Величество уточнил: — Среди охраны. Остались позади лабиринты дворца и множество теней, а потом и отголоски их шума. Мы шли сквозь бетон тумана, пропадавший только в нешироких, с полшага, проходах в стенах; когда стражник открыл очередную дверь, я отметила: четвёртая. Ай, фу! Какой противный звук! Тихий-тихий, пробирающий насквозь, как смесь звона в ушах и гудения на низких частотах, но странно мелодичный. Мы скользнули в здание. Он стал чуть громче… Лестница, узкие коридоры. Здесь почти заглушил сопение нашего проводника. Камера. Низкий потолок. Под ним возилось… темное. Оно пульсирующими веревками тянулось сквозь камень, немного поднималось и опускалось, дергалось в стороны. Вытекало из всех узников. Из пальцев, глаз, сердец. Я опустила взгляд. Ох. Мутные стеклянные манекены… У каждого согнутые ноги прижаты к груди, лица наклонены к коленям, беззубые провалы ртов искривлены, как от боли. Темнота, характерная для живых, сбилась пульсирующими комьями в голове, животе, вдоль позвоночника. Сердца трепыхались вяло. Вместо плавных вдохов — серии рывков, коротких и слабых. Коренастый — Заложник? — дернулся. Упал клочок волос. Почти последний… У него же борода была, длинная, я за нее дергала. И шевелюра густая… Его рука шевельнулась. Шорох кожи по камнями, поскребывание. Чваканье. Ноготь? Отделился ноготь! Я слышала… Но не видела. Там, где кисть, не было ни цвета, ни замутнения. Только нечто, искажающее предметы вокруг, как воздух, который идет волнами над горячим асфальтом. Оно неровными и крупными пятнами рассыпалось по их телам. Сожрало пальцы… И разрасталось! Болезнь рабов совпала с восстанием, которое закончилось странной, невозможной победой. Пятиугольник может жрать людей и так усиливаться? Назгул тихо спел что-то на странном языке. Прошипел несколько фраз, зачитал речитатив. Замолчал на секунду. Между его пальцев мелькнул кусочек провала в ничто. Оболочка уставилась в другую сторону. Где прядь Заложника? Я подобрала ее и почти сунула в руки дохлому королю: — От пения помогло. Не колебался — взял. Приложил? Да! Одна пуповина пропала. Я потянулась к теням… — Нет. — Почему? Вдруг без подзарядки оно будет хуже работать. — Как убедить тебя спасти их… И включить волшебную стекляшку. Тьфу, даже с таким названием пугает не меньше! — Думаешь, там настолько много жертв, что спасение этих не повлияет? А если оно не только их… п-перерабатывает… Бросил местному, который сжался в коридоре: — Воды. Быстро. — Подал мне пятиугольник: — Позволяю тебе смотреть на него. И касаться — лишь в перчатках. По слову моему пожелай узреть бунт, что вершится ныне. По знаку иль если заподозришь неладное — опусти в воду. Покуда держишь его, покуда его пятнает кровь, не смей и помыслить о том, чья песнь плетет чары. По знаку? Мне надо, чтоб ты говорил. И ничего не заподозрил. Нельзя думать о записи, монтаже и случайных ошибках… Произнося короткие и резкие фразы на языке, будто созданном для шипения, назгул подошёл к ближайшему узнику. Тот даже не вздрогнул. Я тоже. Давящая мощь голоса и мертвые слова сковали, будто льдом. Осталось только наблюдать за взмахами кинжала, кровью, прильнувшей к лезвию, за появлением круга на полу. Линия замкнулась, зазмеились изящные буквы, и все они налились тусклым серо-зеленоватым свечением. Я попыталась прочитать. Зря. В голове завозилась и слилась в непонятную массу куча смыслов, а «тело» зашаталось. Он создал три концентрических круга. Закончив, схватил меня за левую руку. Движение. Жжется! Поверх перчатки, над тыльной стороной кисти, теперь разгорался странный символ. Из коридора приблизились шаги, хриплое дыхание, плеск; глина стукнула о камень — местный принес кувшин, а потом убежал за дверь и дальше, в сторону выхода из тюрьмы. Раненые прижались к стенам, зажимая ладонями глубокие порезы. Когда все закончится, позову к ним вра… жреца. — Поставь туда. — Дохлый король указал в центр кругов. — Начни, когда окроплю это кровью. Не препятствуй мне. Не стереть бы ничего… Уф, готово. Стараясь остаться за контуром, я села на пол. Перехватила волшебную стекляшку разрисованной рукой и подняла над широким горлышком, холодный свет символа отражался в чернильной воде и преломлялся в матовом стекле, которым казалась глина. С клинка упала капля крови. Вязко расплескалась по непроницаемой черноте. Покажи восстание. Покажи твоего братца, который сейчас высасывает одних людей и парализует других. Покажи! Мерцание. Разные картинки. Две. Переключись на эпицентр боя. Звуки навалились месивом: лающим, лязгающим, стонущим и хлюпающим разрубаемой плотью под лихорадочный перестук сердец. Над ним плыли протяжные переливы глубокого голоса. Мысли окутывало слоями ваты, «тело» тяжелело и клонилось вперёд, шум утихал, изображение растворялось. Нет уж. Не отвлекусь и не упаду. Не сейчас! Солнечный свет резанул по глазам. Он прорывался сквозь черно-коричневую паутину из грубых ниток и волос разной длины. Слипшиеся от крови жгуты нарезали на кусочки лазурное небо, ржавые стены домов, плотный строй чьих-то спин в буром и песочном, пятнистом от пота и грязи. Строй медленно пер вперёд. На ряд высоких щитов. От ударов цветные прямоугольники уходили в стороны или назад, проваливались, открывая железу руки, торсы, ноги, искаженные отчаянием лица. Передние ряды падали. Задние пытались жалить копьями. Слабо. Неуклюже. Назгул тяжело опустился на одно колено и простер руку к движущейся мозаике. Вспыхнуло пламя. Здесь — тусклый лепесток. Там — багровый кошмар. По ушам ударили крики. Пение осталось неизменным. Почему? Его все еще вызывал тип, который держал пятиугольник? Не похоже… Сквозь копоть угадывались обугленная ладонь. И смутные очертания: шатаясь, рабы перетаптывались на месте, клонились в сторону под тяжестью оружия и брони. Теперь ваши тела вас предали? Черный дым соткался вокруг бледных пальцев и перетек в мир цвета. Упали щиты, топоры, ножи и копья. В их влажном красном блеске плыло солнце. Множество людей визжали, срываясь в хрип, захлебывались в диком, запредельном ужасе. Кто мог, поковылял прочь. Прочие вжались в землю. Съежились… Жалобно, по-детски плача. Хватит! Не могу. Не хочу это слышать. Они же сражались за свою свободу… А другие защищались. Картинка послушно исчезла. Я подняла взгляд. Червеобразное нечто тянуло жизнь из деревенских, противный звук бился тошнотворной мелодией. Пора прекратить это. Есть все необходимое: два источника проблемы и слова, которые можно понять как разрешение: «Я желаю знать секрет таких пыток», «Не препятствуй мне». Покажи, откуда управляют поглощением! Сейчас же! Хватит гаснуть! Голос. Глухой, слабый. Тихо ронял слова. Одно за другим, в странном ритме. Их подхватывало шелестящее эхо. И вот уже хор бормотал, монотонно и мелодично. Темнота медленно растворялась… Парализующее пение! Давай! Быстро! И громко! Еще громче! Оно загремело лавиной. Усилием воли отогнав остатки темноты, я увидела… Напротив два кривых квадрата — дыры в бой — золотисто-красным светом разгоняли синий полумрак. Метания людей отражалось в серебристой чаше с водой. Блики и искаженные силуэты множились, тонули в окруживших её овалах и многоугольниках: мутно-прозрачных, тускло-бронзовых, блестяще-стальных. Зеркала. Их опутывали переплетенные нитки и волосы, среди которых прятались голубоватые полумесяцы — кусочки ногтей — и блеклые сморщенные ошметки… кожи? На конце каждого жгута — маленький прямоугольник с цифрами. Кисть назгула скрыла часть картинки. Жест — и огонь охватил мерзкое макраме. В пылающем лабиринте отражений задвигалось… что-то. Дым и темнота прятали детали. Взгляд едва улавливал движения. То резкие… То плавные, будто пение заставляло заваливаться вперед… Еще немного, и я рассмотрю. Прибавь громкости! По воде побежала рябь. Овалы и многоугольники вибрировали, полумесяцы ногтей качались. Упало несколько зеркал. То, через которое я смотрела, стало заваливаться назад, показало фреску на стене, темноту, скрывшую потолок… Кувыркнулось. Это ножки стола? А там стопки бумаги. Черт! Теперь ничего не видно. Бормотание. Быстрое и прерывистое. Запусти снова… Эй! Никак. Убери это! Вырубись! Голоса звучали злобно. Справа, за спиной кто-то стал выплевывать похожие звуки. Невнятно, с бульканьем и хрипами. Вспыхнул и выцвел внутренний круг. Пальцы оболочки разжались. Пятиугольник падал в кувшин. Синеватое свечение било сквозь мутно-прозрачную глину. Управляла им уже не я. В хор вступил еще голос. Средний круг растаял. Пятиугольник погас.