До беспамятства

– Вернулись. Нас ждут в госпитале. Я вздрагиваю, когда к нам неожиданно врывается запыхавшийся Хеймитч. Он останавливается, упершись ладонями в колени и тяжело дыша. В ту же секунду с моих губ готов сорваться поток вопросов, однако ментор отрезает: – Это всё, что знаю. Мне хочется бежать, мчаться со всех ног, но Финник ведёт себя странно: он будто потерял способность двигаться. Я беру его за руку и веду, как маленького ребёнка. Через отдел спецобороны, к лифту, потом в больничное крыло. Там - настоящий кавардак. Слышны требовательные распоряжения врачей, по коридорам везут раненых. Сплошная суета говорит о том, что спасательная операция далась с трудом. Мы едва не сталкиваемся с каталкой, на которой без сознания лежит девушка с бритой головой. Её тело покрыто кровоподтёками и гнойниками. Джоанна Мэйсон. Она на самом деле знала секреты повстанцев. По крайней мере, один из них. И поплатилась за это. Я нервно сглатываю подступивший к горлу ком и сильнее сжимаю руку Финника. В очередной раз мысль о том, что с Питом могли вытворять в Капитолии, бросает меня в дрожь. Мы идем дальше. В одной из комнат я вижу Гейла, раздетого до пояса. По его лицу течёт пот, в то время как врач извлекает щипцами что-то у него из лопатки. Ранен, но жив. Как же я хочу поговорить с ним! Окликаю Гейла и хочу подойти ближе, но Финник внезапно отпускает мою руку и начинает торопливо пробираться вперёд сквозь толпу врачей и пострадавших. Я оборачиваюсь, боясь потерять его, но мой взгляд тут же находит причину его внезапного отдаления. – Финник! – раздаётся не то вопль, не то радостный возглас. Красивая, разве что слегка чумазая девушка с тёмными спутанными волосами и сине-зелёными глазами пытается оттолкнуть от себя настырных врачей. Она зябко кутается в одну лишь простыню и тоже пытается пробраться сквозь толпу. – Финник! Внезапно кажется, будто во всём мире есть только эти двое, рвущиеся навстречу друг другу. Они обнимаются, теряют равновесие, сталкиваются с людьми. У девушки по щекам текут слёзы, а Финник улыбается и бережно стирает каждую из них. Только сейчас замечаю, что все это время Хеймитч торопился по коридорам за нами. Теперь, когда мы остановились, мой бывший ментор подпирает стену и тяжело дышит. К нам, слегка прихрамывая, подходит Боггс, усталый и с подвязанной рукой. – У нас все. Кроме Энобарии и мисс Бряк, верно? Первую вытащить не успели, а вашей сопровождающей словно и не было никогда – след простыл начисто. По крайней мере, в столице она не появлялась. Остаётся только надеяться, что она укрылась в каком-нибудь из дистриктов, - с горечью произносит он. Немой вопрос застыл в моих глазах. Хочу озвучить его, но что-то не дает. Понимаю, что спросить мне очень надо, но также понимаю, что не могу… Боггс будто читает мои мысли. – Пит там, в конце коридора, в реанимационном. От газа ещё почти никто не очухался, да и вряд ли врачи пустят тебя к нему, - Боггс хмуро качает головой. Его слова словно сожгли весь воздух в помещении. Смысл сказанного не сразу доходит до меня. То ли отыгрывается усталость, то ли ночное время, но первые секунды я никак не могу сообразить, что к чему. В реанимацию у нас отправляют только тяжело пострадавших, и когда теперь среди них оказывается и Пит, волнение по-настоящему берёт верх над здравым смыслом. Кровь леденеет, сердце словно замирает, а затем с неистовой силой начинает наверстывать упущенное. Я уже готова сорваться с места и нестись к концу коридора, но Хеймитч вовремя хватает меня за локоть, крепко вцепившись пальцами в ткань одежды. Его серые глаза смотрят на меня с немым упрёком. «Не делай глупостей, солнышко». Я недовольно и настойчиво пытаюсь вырваться, но ментор всё также настаивает на своём. - Тебе ведь ясно дали понять – к Питу сейчас не попасть, - только и отвечает он. - Плевать я хотела! Там Прим, она пустит меня! - Твою сестру отстранили от работы ещё до прибытия спасательной операции, - как бы между прочим, замечает Боггс и отходит на шаг в сторону, прекрасно понимая, что его слова мне как об стену горох. - Мама тоже там, - грубовато отзываюсь я, наконец, вырываясь из хватки ментора. Хеймитч успевает только невнятно пробормотать что-то о "неугомонной выскочке", прежде чем остаться у меня за спиной. Сердце ноет от слишком быстрой работы, дыхание сбивается, а кровь шумными ударами отдаётся в висках, заглушая все прочие звуки вокруг, но я не останавливаюсь. Мне просто нельзя. Пит здесь. Далеко от Сноу. В безопасности. Пока не узнаю, что с ним, вряд ли смогу заснуть в очередной раз. Постепенно народу становится меньше. Я ни разу не была в реанимационном крыле (нужды не было, да и особого удовольствия от пребывания в таком месте не получишь), а оно, оказывается, занимает почти что половину всего больничного отделения. Каждая вторая палата занята больными и ранеными, и в которой из них Пит – остаётся только гадать. Я нахожу маму почти сразу. Видимо, она только закончила работу. В ещё грязном халате, явно уставшая, она стоит, прислонившись спиной к стене, и стягивает с рук одноразовые перчатки. Рядом с ней ещё пара врачей. Не раздумывая, подлетаю к ней и чуть не сбиваю стойку со шприцами. Мама ошарашенно смотрит на меня секунду, будто вспоминая, кто я. - Китнисс, ты… - Где Пит? Ты видела? Как он? – сходу спрашиваю я, не собираясь тратить время на пустые разговоры. Мама молчит пару секунд, хмуро глядя на меня, но потом, извинившись перед коллегами, манит меня за собой дальше по коридору. Нужная палата оказывается совсем рядом. Мама медлит поначалу, неуверенно стоя перед дверью. - Он ещё не пришёл в себя, Китнисс, да и недели в Капитолии дают о себе знать. Постарайся понять. – Это что, утешение? Она так настраивает меня? Думать оказывается поздно, когда дверь в небольшую комнату открывается, позволяя мне войти. В палате никого не было, за исключением знакомого белокурого мальчика, неподвижно лежащего на больничной кровати. Возле неё стоят медицинские аппараты, замысловатыми трубочками присоединённые к больному. Я не сразу узнаю в нём Пита. Даже на фоне белоснежных простынь его кожа кажется нечеловечески бледной. Под длинными светлыми ресницами опущенных век залегли глубокие тени от долгих бессонных ночей в казематах Капитолия. Пит похудел. Слишком. На руках теперь чётко проглядываются замысловатые узоры вен, куда, кстати, присоединена очередная трубочка. Я не вижу всех полученных повреждений сейчас, но, наверное, так даже лучше. При первой встрече с ним я мечтала увидеть голубые, как два омута глаза, которые так часто завораживали меня, услышать знакомый голос, которым было произнесено столько памятных слов, вспомнить спокойный характер и понять, что вот он – Пит. Мой Пит. Но сейчас я так радуюсь, видя его живым, вдали от всех врагов и несчастий, что уже от этого мысленно можно тысячу раз повторять треклятое спасибо. - Китнисс? – я забываю, что кроме меня и спящего Пита в палате находится мама. Коротко киваю, не отводя взгляда от парня. Не хочу его покидать. Не могу. Кажется, если оставлю, то он вновь исчезнет и на этот раз я уже не смогу простить себе этого. – Ты в порядке? – Я поджимаю губы и теперь уже поворачиваюсь к маме. Всё-таки если бы не она, не стоять бы мне сейчас рядом с Питом. - Всё хорошо, - тихо отвечаю я, словно боясь нарушить сон Пита. Мама неторопливо подходит ко мне, попутно убирая перчатки в карман халата, и, встав рядом, скрещивает руки на груди. - Трудный день, - протягивает она, - но теперь всё в порядке. Всем следует отдохнуть, и ты не исключение. - Я медленно качаю головой, не собираясь слушать мать. Меня искренне трогает, что она всё ещё вспоминает о самочувствии своей дочери, но даже это не повод. Мама неотрывно наблюдает за мной, когда я в это время присматриваю за Питом. Вдруг он очнётся? - Я принесу кресло из коридора. Завтра ты обязана вернуться в отсек, - наконец устало вздыхает она, направляясь в сторону выхода из палаты. – И, Китнисс, не выходи из палаты после комендантского часа. Понимает. Или хотя бы старается. Работа сказывается на ней, как лекарство и на время его действия я всё ещё могу разглядеть прошлую маму. Маму, такую, какой она была до смерти отца. Только сейчас я не собираюсь думать об этом. Я подхожу ближе к Питу и осторожно присаживаюсь на край больничной кровати, словно даже этим могу как-то ему навредить. Вблизи он кажется ещё более усталым, ещё более… неживым. Уже в который раз я мечтаю вновь увидеть его глаза. Только размеренно пикающий аппарат говорит о том, что сердце Пита бьётся так же, как и прежде. Неуверенно беру его руку в свою. Кожа не холодная, но и не тёплая. Неописуемо привычный трепет разливается внутри при этом прикосновении. Я вспоминаю, каково это – вновь чувствовать Пита рядом с собой. - Я знаю, ты поправишься. Ты ведь сильный. Гораздо сильнее меня, – осторожно улыбаюсь, наверное, впервые за всё время, проведённое в Тринадцатом. Крепче сжимаю ладонь Пита и снова боюсь момента, когда мне придётся её отпустить.