До беспамятства

Я не сразу решаюсь открыть глаза, даже когда сквозь сон на опущенных веках начинают плясать красные пятна от горящего света. Во всех отсеках его включают только днём, я что же, проспала всю ночь? Но вокруг тишина. В смысле, совсем тихо. Никакого гула врачей из-за дверей, в главном отделении, никакого писка медицинских аппаратов. Испуганно распахиваю глаза и пытаюсь понять, где я, в конце концов, нахожусь. Ночник над дверью источает тускловатый свет, отчего больничные стены кажутся не белыми, а персиковыми с длинными тенями. Сама я сижу в кресле возле больничной кровати, положив голову на руку на край этой самой кушетки. Видимо, так и заснула, держа Пита за руку, потому что сейчас я вновь чувствую, как крепко сплетены наши пальцы. Вновь вспомнив об отключке аппаратов, я перевожу взгляд на Пита. Внутри всё буквально переворачивается – так чувствуешь себя, когда резко падаешь с большой высоты. Как будто что-то в разы меняется и заставляет коротко вздохнуть от внезапной нехватки воздуха. Хотела успеть к его пробуждению, а в итоге заснула сама. Идиотка. Пит не замечает меня в начале. Интересно, как давно он пришёл в себя? Лазоревые глаза, как давно я желала увидеть их, с предельным вниманием что-то рассматривают в потрёпанном блокноте светло-лилового цвета, лежащем у него на коленях. В свободной руке он вертит карандаш между изящными тонкими пальцами художника. Когда Пит уходит в себя, его привычная безмятежность куда-то исчезает, а на лице появляется особое выражение – серьёзное, отстранённое, будто окружающий мир перестаёт для него существовать. Я и раньше за ним это наблюдала. А ещё я, как сейчас, любила смотреть на его ресницы – настолько светлые, что с ходу и не заметишь. Зато вблизи, даже под тусклым светом ночника, они сияют, словно золото, и диву даёшься: как эти пушистые изогнутые лучики не путаются, когда он моргает. Я смотрю на его лицо, кажется, очень долго, впитывая и запоминая каждую чёрточку, каждую царапину и шрам, чего не было раньше. За последнее время произошло столько неприятного, что сейчас мне уже с трудом верится в реальность всего происходящего. Даже если это сон, пусть так, но теперь я ни в коем разе не хочу, чтобы он заканчивался. Пит рядом. Такой реальный, такой ощутимый и родной. Видимо, почувствовав на себе мой пристальный взгляд, Пит неожиданно поднимает голову от работы, из-за чего я смущаюсь, точно шпионка, которую застигли врасплох. Пожалуй, в каком-то смысле так оно и есть. Целая смесь эмоций отражается на его лице за каких-то пару секунд: удивление, желание, радость, недоверие. Карандаш выпадает из руки, в глухой тишине, кажется, слишком громко упав на пол. Чувствую, как замирает сердце, когда Пит крепче сжимает мою ладонь в своей. Я присаживаюсь на край больничной кровати и тут же оказываюсь в надёжных объятиях. Пит. Я чувствую его прерывистое дыхание, вновь ощущаю его тепло. Мы так близко, что я готова услышать, как быстро бьётся его сердце. Моя ладонь непроизвольно скользит вверх по его шее, к пшеничным волосам. - Ты вернулся. – От моих слов Пит вздрагивает и крепче обнимает меня. Чувствую прикосновение его губ на своих волосах, отчего кожа покрывается мурашками, а внутри всё заполняет трепетная лёгкость. - Вернулся. - Я узнала бы этот голос в любой толпе, ведь мысли заполняют воспоминания. Несмотря на ситуацию, предельно спокойный и уверенный, плавный и бархатный, разве что с лёгким хрипом, которого я не слышала раньше. Прячусь у Пита на плече, касаясь губами его шеи, и скрывая счастливую улыбку. Одной рукой он теребит локоны моих волос, то задумчиво накручивая их на палец, то откидывая за спину. Краем глаза замечаю одну единственную трубку, отходящую от запястья, к капельнице. Врачебные аппараты отключены. - Как ты себя чувствуешь? - Я не отрываюсь от Пита, а лишь недоверчиво поглядываю на трубочку с мерно текущей прозрачной жидкостью. Он перехватывает мой взгляд и чуть заметно качает головой. - В порядке. Чего никак нельзя сказать о тебе. – В его голосе слышится беспокойство в придачу с лёгким упрёком. - Я хорошо себя чувствую. Пит спускает руку с моих волос к подбородку, и чуть отстраняется. Я замираю, боясь даже вздохнуть, когда синие глаза оценивающе скользят взглядом по моему лицу. - Как давно ты cпала? - Минут десять назад. – Я стараюсь ответить как можно непринуждённее. - Нормально спала. – Смотря, что он имеет в виду под словом «нормально». Сегодня мне было гораздо лучше спать, сидя возле него, чем в собственном отсеке. Я молчу. Пит ещё какое-то время задумчиво смотрит на меня, спускаясь вниз по шее, к плечам и вниз по рукам, словно впитывая взглядом, целиком запоминая меня. - Я так скучал по тебе, - тихо шепчет Пит, глядя на наши сплетённые пальцы, а затем чуть улыбается, словно вспоминая что-то хорошее. – Меня давно не было. Раз целая ночь впереди, расскажешь, что тут у вас происходит? И я рассказываю. Про восстание мятежников, про бункер Тринадцатого дистрикта, про агитролики с выступлениями в отместку Сноу. А Пит внимательно слушает, поддерживая меня, когда говорить становится особенно тяжело. Когда речь заходит о бомбёжке Двенадцатого и о погибших, в чьё число входят и родители Пита, он лишь сухо кивает. Вижу, как его ладони сжимаются в кулак до такой степени, что начинают белеть костяшки пальцев. Видимо, его уже предупреждали в Капитолии, только кто бы поверил? Квартальная бойня. Арена. Силовое поле. Двенадцатый. Бомбы. Смерть. Семья Мелларков жила в самом центре города. Лишь немногим, проживающим в тех зажиточных местах, удалось спастись. Гейл смог позаботиться в большей части о безопасности жителей Шлака. До городских добраться не удалось бы физически. Да, у Пита остались далёкие друзья и одноклассники. Но каково это – потерять всех родных? Из близких людей у него никого не осталось. Кроме меня и Хеймитча. Заканчиваю рассказом о плане спасательной операции в столицу, после чего в палате воцаряется тишина. Я уже успеваю пожалеть, о том, что поделилась с Питом тяжестью происходящих событий. Сейчас он ещё не оправился, да и не каждый смог бы вынести известие о смерти родителей и о войне в самом разгаре. - Пит, - неуверенно шепчу я, придвигаясь ближе к нему, и осторожно касаюсь пальцами руки, сжатой в кулак. – Не нужно мне было говорить, да? Пит прикрывает глаза и устало качает головой. Он чуть разжимает кулак, давая мне возможность коснуться ладони. - Рано или поздно узнал бы. Хорошо, что ты мне рассказала. - Мы обещали говорить друг другу правду, помнишь? – Уголки его губ изгибаются в подобии улыбки, а я улыбаюсь вместе с ним. Странно то, что когда я неслась к реанимационному отделению, в голове крутился целый рой вопросов, а сейчас всё будто бы забылось. С Питом всё в порядке. Да, есть незажившие ссадины на его руках, болезненный вид и бинты под рубашкой, но достаточно просто видеть, что он, ещё один дорогой мне человек, жив. Стараясь больше не касаться больных тем, мы ещё долго разговариваем обо всём на свете, так и сидя бок о бок. Я часто упоминаю последние события тринадцатого, Пит же о Капитолии старается умалчивать. Проходит, наверное, невероятно много времени, прежде чем я понимаю, что начинаю засыпать. Пит осторожно тянет меня за собой, а я, благодарно улыбаясь (за всё время пребывания в Тринадцатом я столько не улыбалась, как сегодня), ложусь рядом с ним. В надёжном кольце рук, словно скрытая от всех непрошенных невзгод и ночных кошмаров. А время замирает. Я чувствую размеренное биение его сердца в унисон со своим, нежное прикосновение губ к своему лбу, ощущаю необъяснимое мягкое притяжение там, где соприкасаются наши плечи, колени, руки… Уже позабыв, что такое спокойствие, я вновь ощущаю его. Вместе с Питом.