Get home

От Лалы Возможно, это не совсем то, чего ждали читатели. Очевидно, это не совсем то, чего вы действительно ждали. Но я схожу с ума вместе с ними, я полностью истощена после написания седьмой главы. К сожалению, мне очень трудно выразить всё то, что я чувствую по отношению к Ж/М, словами. Абзацы превращаются в болезнь. И меня лихорадит от каждого предложения. Я буду продолжать выжимать себя как лимон, чтобы писать лучше. И извиняюсь, если вам на глаза попадутся глупые ошибки. Ещё перепроверю всё обязательно. Буду рада содержательным комментариям. Мне необходимо знать, расту ли я. Для меня ваше мнение правда очень важно. С любовью. Жана сильно шатало. Квартира, овеянная холодом, не давала ему покоя. Он приоткрыл дверь уже порядком надоевшей комнаты, где было абсолютно пусто. Кирштайн зажмурился. Попытка сосредоточиться отозвалась в голове сильной болью. «Поговорили, называется. Да и что я собирался сказать ему? – думал Кирштайн, занятый поисками обезболивающего: голова начала раскалываться. – Я совсем спятил. Я просто выпал с ним из реальности. Придурок. Жалкие людишки будут завидовать. Потому что я трогал ангела. Ангела-гея. И сам педик». Он вытряхнул содержимое найденной аптечки на стол. Вспоминая то, как смотрел на него Марко, Жан невольно улыбнулся. Сидеть и считать веснушки было делом не из лёгких, потому что с таким внушительным количеством «звёзд» на теле Бодта шансы Кирштайна сбиться увеличивались в разы. Математика ему не нравилась, в принципе, никогда. Ему нравился Марко. Жан торопливо проглотил таблетку и запил её водой, глядя на часы. Они договорились, что увидятся ближе к вечеру, когда Бодт освободится от работы по дому. Кирштайн был уверен в том, что именно Марко являлся причиной его измождённого состояния. Он прислонился спиной к стене, еле держась на ногах, и усмехнулся. Совершённые ими действия в один миг превратились в насыщенный, своеобразный ритуал, полностью лишивший Жана сил. Любой будний день мерк в сравнении с сегодняшним, и Кирштайн был готов прокручивать его в голове всю оставшуюся жизнь. Парень, недолго думая, решил, что считать будет куда легче, если помечать веснушки. «Я заново открыл для себя прикосновения. Всё символично. Каждый жест. И если раньше я мог спокойно целоваться с Микасой или кем-то другим, относясь к этому более чем непринуждённо, то губы Бодта под запретом для меня. К моему собственному удивлению. Не потому, что так хочет он. Я себе не позволю. Мои долбаные принципы летят ко всем чертям! Ещё вчера я был уверен в том, что говорю и делаю. Сейчас это всё кажется мне абсурдным. Как у Бодта получается не терять самообладание? Никакой систематичности. Меня колотит. И окна продувает – пиздец. Я дёрнулся, ударившись головой о стену. Кружится, дышать тяжело. Нужно отметить, сколько я насчитал. Учёные исследуют космос и звёзды. Я исследую Бодта и его проклятые веснушки. Мы не целовались. Не посмею даже притронуться к его губам. Я окинул комнату презрительным взглядом. С радостью разнёс бы всё к чёрту, давно не ломал ничего. Марко свалил перед тем, как я вырубился. Надо найти блокнот». Марко засунул руки в карманы пальто, выйдя из подъезда. Уже стемнело. Парень взглянул на фонари, поджав губы. Он чувствовал сильную усталость, но нужно было найти подарок для Кирштайна. Поэтому пришлось оставить Жана под ложным предлогом. Бодт беспокоился за него. Покинув двор, Марко по одной из улочек направился в сторону проспекта. Ёжась от холода, он брёл вдоль магазинов и думал, что могло бы понравиться Жану. Парень не любил книги, его раздражало, когда дарили одежду. «Зачем мне лишние тряпки? Я дедовы вещи буду носить. Моя бывшая на день рождения приволокла новые ботинки, кофту и майку. Я жутко разозлился. Она была помешана на шмотках и пыталась преобразить меня, так как я ей не подходил, видите ли, по статусу. За счёт модного тряпья она хотела что-то изменить. Хотя бы визуально», – рассказывал однажды Жан. Он не желал принимать еду в качестве подарка, отказывался от дисков и кассет. Бодт невольно улыбнулся, подумав про себя: «Чего же он хочет?» Марко зажмурился, вспоминая ощущения, которые испытывал от прикосновений парня. У Жана были тёплые, сухие ладони. Его волосы потрясающе пахли. Его энергетика казалась Марко особенной. Бодту нравилось проводить кончиками пальцев по выбритому затылку Жана, нравилось слушать то, как он дышал, находясь рядом. Хотелось скорее вернуться и позаботиться о нём. У Кирштайна поднялась температура перед уходом Марко, и Бодт подозревал, что тот всё-таки заболел. Коснувшись губами лба Жана, парень тяжело вздохнул. Ему не хотелось оставлять Кирштайна, однако пришлось это сделать. «Ничего, скоро я приду, – бормотал себе под нос Марко, пробегая взглядом по украшенным витринам. – Итак, с кем мы имеем дело? Заболевший и недовольный Жан, которому ничего не нравится. Кроме кофе и… кофе?» Взгляд Бодта задержался на девушке, стоявшей неподалёку. «Криста!» Блондинка обернулась, случайно уткнувшись носом в шею Имир. Та взяла её за руку, и они растворились в толпе. «Вряд ли я смогу держать Кирштайна за руку на людях. Жаль, но я не хочу, чтобы у него были проблемы из-за моих нелепых желаний. Этим можно пренебречь. Не страшно», – размышлял парень. Часы на ратуше показывали 20:43. «Какой же я тормоз! Думай, Марко. Думай». * * * Половина одиннадцатого. Входная дверь скрипнула. Бодт. Я отдавал ему ключи. Сегодня мать не приехала. Она иногда остаётся у сестры, если не успевает на поезд после работы. Я притворился, что сплю, натянув одеяло до подбородка. Как мне с ним разговаривать после всего?? Марко подошёл к кровати и присел на корточки. Бодт принёс с собой мороз с улицы, веяло холодом. Он провёл ладонью по моим волосам. Его телефон завибрировал, и Марко вскочил. – Привет... Жан заболел, он один дома. Хочу посидеть с ним, – парень старался говорить как можно тише. – Завтра утром я приеду, и мы отметим с детьми. Да. Слушай, подарки лежат у меня в комнате. Хорошо, спасибо. Спокойной ночи… и извини, что так получилось. Нет, мне правда жаль. Я не могу оставить его сейчас. А? Отметим? Чёрт подери! Двадцать четвёртое число. Долбаный сочельник. Как я мог забыть? Идиот. Бодт просидит у моей кровати целую ночь. Пока я притворялся, что сплю, меня по-настоящему стало клонить в сон. Обычно двадцать четвёртого я прихожу домой, варю лапшу и сижу в интернете до утра. Вот и всё моё рождество. Бодт, судя по звукам, распаковал что-то. Я поджал ноги, кутаясь в одеяло. Не хватало ещё, чтобы он мне подарок притащил. Я же сказал не покупать ничего. – Жан, – ласково прошептал он мне на ухо. Я дёрнулся от неожиданности, выдавая себя с потрохами. – Что?? – Ты ведь не спал? Я тут принёс... Я повернулся к Марко, испепеляя его взглядом. Меня страшно бесят эти тупые традиции, связанные с подарками. Люди только зря тратят деньги вместо того, чтобы словами объяснить свои чувства. Ладно там, если дети. Дети ни черта не понимают. Но взрослому человеку-то всё будет ясно. Без этих идиотских безделушек. Бодт коснулся губами моего лба. – ... лекарства, – расхохотался Марко, поднимаясь с кровати. – Угораздило же тебя заболеть в сочельник. Я сейчас приготовлю чай. Собьём температуру, если сама не спадёт. Кстати, надо её мерить. Потом наденешь свитер и тёплые носки, чтобы пропотеть. Я зевнул, наблюдая за тем, как парень вчитывался в инструкцию по применению таблеток, которые он купил. Или это витамины… Не понял. Бодт почесал затылок, что-то бормоча себе под нос, и снял свитер. – Где у тебя градусник лежит? – В шкафчике над плитой, – буркнул я, отводя взгляд от рук Марко, усыпанных веснушками. Он заварил чай, ненадолго пропав на кухне. У меня потекло из носа, и я торопливо перевернулся на спину. Дурацкие сопли. Встать с кровати я уже не мог. Приподнявшись на локтях, я понял, что до шкафа точно не доберусь. И салфетки искать не буду. К чёрту их. Любая моя мысль сопровождалась пульсирующей головной болью. Я застонал, вцепившись пальцами в волосы. Не понимаю, почему, но слёг я мгновенно. И меня этот факт удивлял. Да, бывало такое, что простужусь, однако сейчас моё состояние казалось очень уж странным. Пока Бодт гремел посудой, я успел задремать. Слышал в бреду его голос, как тогда во сне. И коротко вскрикнул, когда Марко дотронулся до моего плеча. Он протянул мне платок. – Я здесь. Не бойся. Высморкайся, а то задохнёшься скоро. Капли я купил, сейчас принесу. – У меня… – Бодт поднёс его прямо к моему носу. Я дышал ртом. Пришлось высмаркиваться. – Ты вообще не должен видеть меня… меня таким. – Настоящим? – он помог мне сесть и передал в руки кружку. – Бодт, заткнись, – я обжёг рот чаем. Марко внимательно посмотрел на меня. – Ну что опять? Он скользнул ладонью под мою одежду, нащупывая градусник, и провёл кончиками пальцев по животу. Я чуть с ума не сошёл. Нет, правда. 38,7. Марко уселся на стул, который притащил с кухни. Я вжался спиной в подушку, не зная, куда себя деть. Бодт закапал мне нос и принялся жевать кусочек лимона, ещё пару секунд назад спокойно плавающий на дне дедовской кружки вместе с остатками чая. Цедру он не пощадил. Мне хотелось поговорить с ним о чём-то серьёзном. Мы молчали слишком долго. – Допивай давай. Переоденем тебя сейчас, – Бодт поцеловал меня в ухо. Я понял, что он волнуется. Придурок. Я до безобразия глуп. Я кормлюсь тем, что он готов предложить мне. Я использую его. Люди на протяжении жизни стараются наполнить себя чем-то. Трясут тебя, как шкатулку, содержимое которой им не знакомо. Им необходимо как можно быстрее узнать тебя до конца. Они считают, что всё заканчивается. И заканчиваешься ты, потому что твой внутренний мир не без границ. В поисках предела. Все тянутся к результату. Результат – это конец. И я сам сосредотачиваюсь на нём. Я жду, когда наши с Бодтом отношения приведут к чему-то. Потребление в конечном итоге проецируется на отношения. Это не касается чего-либо материального. Твоя толстовка изнашивается. Твои отношения изнашиваются, потому что для тебя что толстовка, что человеческое общение – вещи абсолютно одинаковые. Мы никогда не умели любить. Любовь – это не то, что переполняет тебя. Она не нуждается в сосуде. Но все норовят каким-то образом затолкать её туда. Извлечь выгоду в виде взаимных чувств. Использовать. Употребить. Головная боль стала невыносимой, и я запутался в собственных размышлениях. Пока я корчился, Марко одел на меня свитер и вторую пару спортивных штанов, заботливо укрыв одеялом. Всё. К чёрту это. – Иди сюда, – рявкнул я. Он положил голову мне на грудь и крепко обнял. – Ты останешься со мной? – Да, но утром мне надо будет вернуться. – Нет, я не об этом. Ты останешься со мной? Мне кажется, я сдохну без него. Ты останешься? Я шёл к этой цифре целую вечность. Моё сердцебиение учащается. Жуткое место. Здесь слишком темно. В сотый раз. И опять его бледные широкие плечи контрастируют с пожирающей всё вокруг чернотой. Страшно. Раньше не было так страшно. Он прячет что-то от меня, я точно знаю. Начинаю злиться, подозревая, что у Марко есть секреты, которыми он со мной не поделится. Грубо отталкиваю его, намереваясь раскрыть тайну. Но там, где сидит Бодт, пусто. Любимый запах метро, поручни в шрамах от рук миллионов пассажиров. Парень медленно поворачивает голову в мою сторону. И я немею от ужаса. Правая часть его лица в крови. Стой. Повреждено не только лицо. Рука оторвана. Нет. Я вижу лёгкое, и меня выворачивает наизнанку. Я не хочу, чтобы мне снилась эта чертовщина. Стараюсь не разреветься. В панике беспомощно кручусь на месте. Мои ладони мгновенно леденеют. Сочельник. Снегопад закончился. Конец. «Уходи, Жан». Прекрати издеваться надо мной. У меня чёртова лихорадка. Ору ему на ухо, хватая за волосы, и реву, как последняя сука. Я никогда не был так испуган. Я в растерянности. Если он оставит меня, я не прощу ему. И сейчас Бодт вдруг распадается на части. Мучительно больно. Впиваюсь зубами во что-то мягкое. Уверен, это могла быть его плоть. Чудно. Что угодно, но только не одиночество. Он крепко держит меня за капюшон старой куртки, не пуская на дорогу, жуёт лимонную цедру, пьёт остывший чай из дедовой кружки и бросает свою семью в сочельник, чтобы заставить меня пропотеть. Открываю глаза и пытаюсь избавиться от одеяла. Во рту уголок потрёпанной икеевской подушки. Ловлю взгляд Марко. Он испуган. Хватает меня за плечи и начинает трясти. – Перестань. Перестань. Перестань. Перестань. – Не трогай, – мне удаётся выпутаться из одеяла и спрыгнуть с кровати. Я с трудом добираюсь до подоконника. Взять сигареты. – Мне надо. Блевану сейчас. Рвусь на балкон и распахиваю окно. Бодт сжимает моё запястье, когда я выигрываю схватку с упрямой зажигалкой. Голова болит. – Мне снится один и тот же сон, Марко. * * * Я впервые увидел его таким. Красивый. Ругаю себя за легкомыслие. Держу Кирштайна за руку. Тот уставился в темноту и плачет. Ямочка над верхней губой блестит от влаги. Ему нужно раздеться. Он совсем плох. Я хочу раздеть его. Не дожидаюсь, пока он затянется. Отбираю сигарету и неуклюже тычу ею в пепельницу. Глупец. Сейчас Жан расскажет мне. Я загнан в угол. Обнимаю ладонями его горячее лицо. Мы соприкасаемся лбами. Как уже делали сегодня. Он говорит. – Мне снится один и тот же сон, Марко. Господи, я свихнусь, если… если мне придётся снова испытать всё это, – Жан торопится. – Ты умер. Я не успел. Я не сделал ничего для тебя. Ты останешься со мной? Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Я знаю, что он хочет закричать. – Я всегда буду рядом, – и мы скрепляем наш договор поцелуем в лоб. По-детски. Как настоящие взрослые.